Work Text:
Дождь лил так сильно, что Шэнь Цзю едва мог разглядеть следующий поворот горной дороги, не говоря уж о чем-то более полезном, например, о молниерогой горной лошади, которую они вроде как преследовали. Небо было затянуто тяжелыми темными тучами, и казалось, что уже сгущаются сумерки, хотя полдень миновал не так давно.
― Проклятье, Лю Цингэ, ― выругался он, потому что только упрямый дикарь с пика Байчжань мог решить, что продолжать охоту в такую погоду ― хорошая идея. Молниерогой горной лошади, возможно, буря только в радость, но заклинателям ― нет! ― Нам нужно вернуться!
В отличие от последних трех раз, когда он безуспешно пытался протестовать и в споре был разбит наголову, ответа он не дождался. Кругом был только дождь, гулко барабанящий по земле и раскачивающиеся на ветру деревья.
Холодной как лед рукой Шэнь Цзю провел по глазам, пытаясь смахнуть с них воду, чтобы взглянуть на тропу. Не помогло ― глаза тут же залило снова, а каждый цунь его тела промок насквозь. Даже внутренние одежды превратились в тяжелый сырой компресс, липнущий к коже и с каждым сделанным шагом словно высасывающий силы и жизнь.
― Надеюсь, ты свалился в пропасть! ― крикнул он, и едва расслышал собственный голос.
Никакого ответа. Ни ответного крика, ни фигуры в белом, движущейся впереди по тропе.
Вот ублюдок, подумал он, и прежде всего в этой мысли звучало удивление. Он меня бросил.
Он и не думал…
Они с Лю Цингэ не выносили друг друга. Они часто говорили это друг другу. Они часто сражались. Но он не ожидал, что Лю Цингэ просто уйдет, словно Шэнь Цинцю ничто…
Рука, которой он прикрыл глаза, дрогнула, новый поток воды заструился по лицу. Шэнь Цзю свернул с тропы под сомнительное укрытие деревьев. Там было не менее мокро, попадая на листья и ветви, вода вместо сплошной завесы просто падала по-другому, разливаясь в многочисленные лужи. Но без постоянного потока воды на ветру стало еще холоднее, и Шэнь Цзю, пытаясь согреться, самым жалким образом свернулся в клубок.
Его духовная энергия прибывала и спадала в непостижимом ритме ― последние два года на Цинцзине он провел, выцарапывая положение первого адепта, но, как бы сильно он ни старался, что бы ни делал и сколько бы времени ни посвящал совершенствованию, его уровень никогда не сравнится с уровнем избалованных паршивцев, которым посчастливилось начать раньше. Которые не отчаялись до того, чтобы, формируя золотое ядро путем проб и ошибок, воспользоваться жалкими крохами, что решил бросить им лишенный нравственных устоев бродячий заклинатель.
Он снова задрожал, так сильно, что слышал лишь стук собственных зубов. Он сжал челюсти, а затем попытался сжать кулаки, но пальцы казались толстыми и опухшими от холода, и отказывались подчиняться.
Его духовной энергии недостаточно.
Ее не хватит, чтобы согреть его.
Нужно спуститься с горы. Вернуться в деревню. Вернуться в дом, подальше от дождя и ветра, в теплое и сухое место, с горячей едой. Но, попытавшись подняться, он споткнулся о мокрый, тяжелый подол своих одеяний и снова упал на колени. Земля была холодной, но ему не осталось ничего иного, как только лечь, свернувшись как можно плотнее.
Раньше, когда он был ничтожеством, случались ночи, когда он думал, что умрет от холода. Многие дети умирали, дети, просто заснувшие зимней ночью и больше не проснувшиеся, выброшенные, словно ненужный мусор. Тогда у Сяо Цзю был Ци Гэ. Большое, теплое тело, к которому можно прижаться, самый простой и незамысловатый вид защиты.
Ирония судьбы? подумал Шэнь Цинцю. Неважно, как высоко он поднялся, какого могущества добился, несмотря на с трудом завоеванное положение и власть, которую он сумел приобрести… он умрет так же, как мог умереть тот маленький раб. Он умрет, имея меньше, чем было у того маленького раба, потому что никто даже не заметит ― а если заметит, то лишь обольет его презрением за то, что умер столь жалким образом.
― Вот ты где! Шэнь Цинцю! ― чья-то рука схватила его за плечо и грубо встряхнула. ― Что ты делаешь?
Шэнь Цзю слишком замерз, чтобы сопротивляться, слишком замерз, чтобы огрызнуться, слишком замерз, чтобы хотя бы дрожать. Он просто безвольно болтался в такт рывкам.
Духовная энергия хлынула в него, мощным потоком, слишком мощно и обильно, словно лесной пожар, пропущенный сквозь трут. Словно внезапное наводнение или паводок, устремившийся в пересохшее русло реки. Она ломилась по его меридианам, переполняла их, застревала в запутанных узлах, скребла и царапала в тех местах, где они истончены и особенно непрочны, и почти затопила хрупкое, едва заметное золотое ядро, которое он с таким трудом сформировал буквально из ничего.
А потом вытекла из него, как из дырявой чашки, и ему стало чуть лучше.
― Проклятье! ― четко и ясно произнес Лю Цингэ.
Шэнь Цзю хотел оттолкнуть его. Спросить, какого демона ты здесь делаешь. Презирать его за то, что ушел. Презирать его за то, что вернулся. Выплюнуть, что никто не просил его помощи и ее не желает, что Шэнь Цзю предпочел бы просто спокойно умереть в одиночестве.
Лю Цингэ схватил его, потащил вверх, а потом перекинул через плечо. Это неуклюже, постыдно и отвратительно, а его одежды промокли насквозь, как и одежды Шэнь Цзю, ― но все равно он самое теплое, что здесь есть. Особенно когда Лю Цингэ с Шэнь Цзю на спине снова выскочил под дождь и куда-то помчался, и его ци пылала, а мышцы излучали тепло.
Дождь прекратился. Шэнь Цзю опустили на землю, не слишком нежно. Когда он открыл глаза, вокруг царила темнота, медленно осветившаяся красным отблеском.
Лю Цингэ положил на землю светящийся слиток и взглянул на Шэнь Цзю.
― Жди здесь, ― приказал он и шагнул к стене. Он исчез, и Шэнь Цзю потребовалось немало времени, чтобы понять, что он в пещере, и в ней есть узкая щель, через которую можно выйти наружу. Пещера защищала от дождя и ветра, но внутри было не слишком тепло.
Тепло излучал красный предмет. Это огненный камень, духовный камень начального уровня, которым заклинатели пользуются для приготовления чая или ― очевидно ― вместо костра. Конечно, Лю Цингэ, богатый молодой господин, имел такую вещь и мог себе позволить небрежно бросить ее на землю. Конечно, у него были годы, чтобы накопить кучу артефактов, облегчающих подобные вылазки и делающих их безопаснее, ему не приходилось довольствоваться тем, чем соизволит снабдить его на дорогу пик Андин.
Лю Цингэ вернулся с охапкой веток, таких же промокших, как он сам. И прошипел:
― Почему ты до сих пор... ― словно надеялся обнаружить Шэнь Цзю мертвым.
Видимо, так и было. По крайней мере, тогда он мог бы заявить, что не его вина, что самый нелюбимый его шисюн просто случайно умер. Кто обвинил бы его? Даже Юэ Цинъюань, вероятно, просто улыбнулся бы этой своей глупой безмятежной улыбкой, в душе испытывая облегчение от того, что с последней унизительно связью с его прошлым покончено.
Ветви с грохотом упали на землю, и Лю Цингэ подошел к нему ― слишком близко.
― Ты стараешься умeреть? ― рявкнул он, схватил Шэнь Цинцю за воротник и вздернул на ноги.
Шэнь Цзю отшатнулся. Он нашел в себе последний источник энергии ― горькой, как страх и кровь, ― и взмахнул руками.
― Н-не…
Лю Цингэ фыркнул.
― Отлично. У тебя хватает энергии сопротивляться.
Однако он не отпустил его, а Шэнь Цзю не в силах его заставить. И даже будь он в своей лучшей форме, все равно был бы не в силах помешать ему, и сознавать это тоже горько.
Как бы высоко он ни забирался, всегда найдется кто-то, стоящий выше. Какой-нибудь молодой господин, смотрящий на него сверху вниз.
Лю Цингэ стянул его верхние одежды — легкий шелк в насыщенных зеленых тонах, обозначающий его положение первого адепта Пика Цинцзин, — и бросил на землю, словно мусор. Расстегнул пояс Шэнь Цзю с нефритовыми и серебряными яопеями, чуть слышно зазвеневшими, когда их тоже отбросили в сторону. Заставил снять промокшие сапоги и носки. Быстро и небрежно стянул внутренние одежды из белого хлопка и нижнюю рубашку, оставив дрожащего Шэнь Цзю в одних лишь самых сокровенных фо.
По сравнению с его ледяной онемевшей кожей руки Лю Цингэ горячие, почти обжигающие, легчайшее прикосновение возбуждало в Шэнь Цзю желание прижаться к ним ― почти такое же сильное, как и желание отпрянуть. Он замер в мучительной неподвижности, стиснув челюсти, чтобы не стучали зубы, чтобы удержаться от мольбы и криков.
― Где твой цянькунь... ― начал Лю Цингэ, и выругался, поняв, что, вероятно, отбросил его в сторону вместе с облачением Шэнь Цзю. Он залез в свой рукав, вытащил свернутые одеяла, бросил их на землю и пинал, пока те не развернулись. ― Неважно.
Он толкнул Шэнь Цзю в плечо, заставив повернуться, горячие руки расстегнули гуань и собрали мокрые волосы Шэнь Цзю в один пучок, а потом отжали их, словно деревенская прачка. Шэнь Цзю зашипел, возмущенный как грубым обращением, так и водой, которая снова его забрызгала.
У Лю Цингэ даже не хватило смелости обратить внимание на его протест. Мозолистая рука скользнула по его спине, осторожно, едва касаясь.
― Это... шрамы от хлыста? ― озадаченно спросил он, будто сам не мог разгадать эту трудную загадку. ― Почему у тебя?..
Шэнь Цзю рванулся, уходя от прикосновения, уходя от вопроса, и плевать, что из-за этого он упал на землю. Волосы вернулись на место, смачно шлепнув по спине, зато она, по крайней мере, скрыта от посторонних глаз. У совершенствующихся не бывает шрамов ― не после того, как они достигли уровня формирования и развития золотого ядра, если только это не особый вид нападения, блокирующего духовную энергию, ― а где бы избалованные благородные ученики школы горы Цанцюн могли получить травмы до того, как их драгоценные родители отправили их тратить время, занимаясь самосовершенствованием? Тело Шэнь Цзю всегда изобличало в нем иного, выдавало его происхождение следами, исправить которые он не мог.
― Какое тебе дело? ― прорычал он, склоняясь над жаром огненного камня. Камень убийственно горячий, а ему никогда в жизни не было так холодно.
― Не трогай его, ― рявкнул в ответ Лю Цингэ, словно поняв и не желая, чтобы грязный раб касался его вещей. ― Ты обожжешься!
Он оттащил Шэнь Цзю в сторону и бросил на одеяла, но затем приподнял снова, чтобы тот мог вытащить одно из них и завернуться в него.
Одеяло было таким же холодным, как все вокруг, но оно укрывало, поэтому Шэнь Цзю крепко сжал его в дрожащих руках. Он хотел проигнорировать Лю Цингэ, презрительно показать ему, что тот не стоит внимания, но все равно не мог перестать следить за ним краем глаза. Он ненавидел эту свою привычку ― старую привычку, что заставляла его чувствовать себя загнанной в угол шавкой, ждущей нового пинка.
Лю Цингэ что-то делал с принесенными ветками — разложил их вокруг огненного камня, возможно, чтобы высушить для очага, или чтобы заслонить его и направить тепло, кое-как связал некоторые вместе, соорудив примитивные распорки. Он поднял сброшенные одежды Шэнь Цзю, отжал их и раскидал на распорках. Словно вор, обшарил в рукава Шэнь Цзю, вытащил его одеяла и бросил в сторону Шэнь Цзю. Затем принялся снимать собственные промокшие одежды, швыряя их на подставки, и Шэнь Цзю закрыл глаза и вжался щекой в одеяло, словно мог исчезнуть, если просто как следует постарается.
Одеяла зашуршали, разворчиваясь, и тяжелым грузом опустились на него. Затем их приподняли, и рядом появилось чужое тело…
― Нет! ― извиваясь, воскликнул Шэнь Цзю, не в силах справиться с собой.
― Прекрати! ― рявкнул Лю Цингэ, схватил его за запястье и притянул вплотную к себе, не обращая внимания на сопротивление. Толкнул Шэнь Цзю в грудь, одной рукой обхватив его затылок, и заставил Шэнь Цзю лицом прижаться к своему горлу.
Шэнь Цзю трясся всем телом, и даже не понимал этого, пока дрожь не прекратилась. Кожа Лю Цингэ обжигала, но в данный момент Шэнь Цзю сам бросился бы в огонь, лишь бы сразу согреться.
― Раз можешь шевелиться, сосредоточься на своей ци, ― проворчал Лю Цингэ. Его дыхание коснулось лба Шэнь Цзю и призрачным облачком скользнуло над ухом. Влажное, и пахнет… дыханием, и такое теплое, что на глаза Шэнь Цзю навернулись слезы.
Рука с шеи скользнула вниз, к плечу, жесткие мозоли от меча, задев позвонок, царапнули кожу, и тонкая струйка ци полилась в его тело. Ничего общего с наводнением, чуть не захлестнувшим его в прошлый раз, просто ровный ручеек, который он может принять и использовать.
Ему ненавистно это. Ненавистен Лю Цингэ, который теперь знает об ужасающем состоянии его совершенствования, о том, как низок его уровень, насколько он отстал, как сильно первый адепт Байчжань в действительности превосходит его. Они оба уже это знали — с твоими способностями? эхом раздается в его голове каждый раз, когда они имеют несчастье встретиться — но наглядное доказательство ― новая горечь, которую приходится проглотить.
― Ты должен был сказать мне, ― пробормотал Лю Цингэ.
Шэнь Цзю отшатнулся. Одеяло упало, и резкий холод и потеря с таким трудом добытого тепла заставили его тут же пожалеть о нем. Но он сделал много вещей, о которых жалел, и много раз умышленно причинял себе боль. Что значит еще один?
― Да ну? ― вытолкнул он сквозь стиснутые, стучащие зубы. ― Например, что-то вроде «не стоит охотиться в бурю, Лю-шиди, давай переждем ее в деревне». Или, может быть, «нам лучше вернуться, мы не можем охотиться в таких условиях». Или, возможно, что-то чуть более…
Лю Цингэ дернул его обратно, натянул одеяло на место, но Шэнь Цзю не испытал ни малейшего облегчения. Ему не нужен Лю Цингэ и его бесполезное, глупое тепло.
― Понимаю, ― огрызнулся Лю Цингэ. ― Это моя вина. Но ты мог бы сказать, что тебе... плохо.
Шэнь Цзю издал презрительный звук, который, он надеялся, выразил, как мало он рассказал бы Лю Цингэ об этом. Зачем ему выставлять напоказ подобную слабость? Но, по крайней мере, дикарь признал свою ошибку. По крайней мере, он вернулся.
Он умолк, но исключительно потому, что совершенно обессилел. Это ничего не значило — неважно, что Лю Цингэ вернулся и нашел его. Вероятно, это была случайность, несчастный случай. Может быть, тот и сам собирался вернуться в деревню, а Шэнь Цзю своей неловкой попыткой умереть разрушил его план.
Пользуясь его молчаливым попустительством, Лю Цингэ снова притянул его к себе, прижав еще крепче и уложив руки Шэнь Цзю между их телами. Тыльная сторона костяшек вжималась в ребра Лю Цингэ, и Шэнь Цзю ощущал каждый его вдох, и как поднимается и опускается его грудь, и мягкое движение мышц и кожи. Его нос прижимался к впадине над ключицей Лю Цингэ, и каждый сделанный вдох пахнет кожей и дождем, словно он мог бы забыть о них.
Рука на его спине снова передавала ему ци и... двигалась. Медленно, уверенно спускалась по спине, а пальцы прослеживали линии шрамов. Шрамов, о которых Лю Цингэ теперь знал, и знал, от чего они.
Словно считая их, отмечая их своим прикосновением.
Шэнь Цзю не в силах этого выносить, он хочет, чтобы тот прекратил, прекратил касаться его, но больше всего ― прекратил прикасаться к ним, чтобы просто притворился, что никогда их не видел, и снова ненавидел Шэнь Цинцю за то, что тот, по его мнению, сделал, а не за то, кто он есть, но…
Сколько времени минуло с тех пор, как кто-то ласково прикасался к нему, пусть даже по рассеянности? Его шицзунь этого не делал, он был холоден даже по меркам бессмертных. Юэ Цинъюань тщательно избегал даже случайного прикосновения. Му Цинфан ― в тех редких случаях, когда Шэнь Цинцю не мог избежать лечения, но оно всегда сопровождалось холодным и молчаливым осуждением, которое заставляло его краснеть в ответ. Сестрицы в Теплом Красном Павильоне, но он всегда слишком хорошо помнил, что платит им за это. До этого добыча была еще скуднее. Прежде всего тетушка, что помогла перевязать раны, сочувствующая, но бессильная. Кухарка, которая иногда тайком совала ему сласти и расчесывала волосы. Цю Хайтан, бывшая его единственной защитой от Цю Цзюаньло и даже не знавшая почему.
В любом случае, последствий не избежать. Это он понимал прекрасно. Как быстро эти сведения распространятся по ордену горы Цанцюн? Как скоро и болезненно будут брошены ему в лицо? Вероятно, так же широко и так же быстро, как знание о его посещениях Теплого Красного Павильона. Это тоже сделал Лю Цингэ, пытавшийся лишить его единственного оставшегося у него безопасного места. Без сомнения, и в этом случае он поступит точно так же.
И раз уж на то пошло, разве он не имеет права на эти немногие спокойные мгновенья? На тепло и доброту, которые смог украсть?
Они сохраняли неподвижность и молчание достаточно долго, чтобы Шэнь Цзю погрузился в туманное оцепенение, не сон, но и не бодрствование. Его духовная энергия текла медленно и плавно, благодаря постоянному потоку ци, посылаемому Лю Цингэ, запутанные узлы казались не столь серьезным препятствием, словно были не непоправимой, удушающей мешаниной, а чем-то, что можно постепенно разобрать и расправить. За его спиной огненный камень излучал постоянный устойчивый жар, и если он притворится, что тело перед ним что угодно, только не то, чем оно является на самом деле…
― Юэ-шисюн знает? ― спросил Лю Цингэ и все испортил.
Изо рта Шэнь Цзю вырвался смех, горький и безрадостный. Из всех вопросов, что мог задать этот дурак…
Как бы он возмутился, ответь Шэнь Цзю правдиво? Как сильно мучился бы Юэ Цинъюань, как ненавистна была бы ему мысль, что его позорное прошлое стало известно его шиди? Но Шэнь Цзю так долго проглатывал эти слова, что они почти умерли в глубине его души, и даже сейчас он не в силах с ними расстаться.
Пусть Юэ Цинъюань будет обязан ему хотя бы за его молчание. Пусть у Шэнь Цзю будет последняя ниточка, единственная вещь, дающая власть над ним.
― Если тебе это так важно, спроси его, ― сказал Шэнь Цзю, зная, что Юэ Цинъюань скорее умрет, чем кому-нибудь что-нибудь расскажет. Мог ли он поступить иначе, ведь правда запятнала бы его репутацию будущего главы ордена? Кто из братьев и сестер по ордену последует за ним, знай они правду?
Лю Цингэ издал раздраженный звук.
― Я пытаюсь понять, ― сказал он, будто Шэнь Цзю волнует, понимает он или нет, волнует, что он думает. ― Зачем тебе все так усложнять?
Шэнь Цзю зарычал.
― Задай этот вопрос себе! ― огрызнулся он и снова попытался вырваться. На этот раз ему даже это не удалось ― Лю Цингэ держал слишком крепко, словно ожидал, что Шэнь Цзю снова сбежит. ― Отпусти меня!
― Не дергайся! ― огрызнулся в ответ Лю Цингэ. ― Думаешь, мне самому хочется этим заниматься?
Будто они оба оказались здесь не по его вине, будто все случившееся не было целиком и полностью делом его рук.
Но если ему это тоже отвратительно, то хорошо. Шэнь Цзю напряг руки, разжал кулаки и плотно прижал замерзшие растопыренные пальцы и ледяные ладони к животу Лю Цингэ. Тот содрогнулся и зашипел, но не отстранился. Не дал Шэнь Цзю ни малейшей возможности сбежать.
― Если не хочешь, ― выплюнул Шэнь Цзю, ― зачем тогда делаешь. Тебя никто не заставляет. Просто уходи.
В отличие от Шэнь Цзю, Лю Цингэ, несомненно, обладал достаточно сильным самосовершенствованием, чтобы справиться со штормом и не замерзнуть. Он, несомненно, прекрасно мог отправиться охотиться на глупую тварь в одиночку.
― Возможно, ты способен оставить собственных братьев и сестер по ордену умирать, ― холодно отозвался Лю Цингэ. – Но я нет. Так может, хоть раз в жизни просто окажешь содействие?!
Будто Шэнь Цзю когда-либо возвращался в орден горы Цанцюн с меньшим количеством братьев и сестер, чем увел. Немногие могут этим похвастаться ― и меньше всех Лю Цингэ, — но, несмотря на это, никто ни разу не оценил этого по достоинству.
― Содействие? ― повторил Шэнь Цзю. ― Это говоришь ты, с равным пылом кидающийся и на врагов, и на братьев по ордену, которые с ними сражаются?
Прошли месяцы, но он по-прежнему уязвлен тем, что единственная попытка помочь была отвергнута с таким презрением и яростью — словно его наказали за само намерение.
― Ты пытался ударить меня в спину, ― прорычал Лю Цингэ. ― Неужели ты думал, я не отвечу?
― Если бы я собирался ударить тебя в спину, ― язвительно прошипел Шэнь Цзю, ― ты пострадал бы куда сильнее!
Его грудь вздымалась от наполнявшей слова ярости ― и от мгновенно нахлынувшего сожаления о том, что он произнес их. Лучше просто позволить Лю Цингэ верить во что тот хочет, чем пытаться оправдать себя. Чем страдать от расспросов и бесконечного неверия в то, что Шэнь Цзю мог однажды сделать что-то хорошее ― возражения, попытки объяснений всегда были бесполезны, потому что неважно, какова правда, значение имеет лишь то, что молодые господа хотят считать правдой.
Разве слово Шэнь Цзю когда-то имело хоть малейший вес? Разве кто-нибудь когда-нибудь верил ему, верил в лучшее в нем?
― Что ты имеешь в виду? ― требовательно спросил Лю Цингэ. ― Эй! Ответь мне. Ты так быстро находишь слова, за исключением тех случаев, когда это важно. Почему ты не можешь просто ответить прямо?
― С чего мне объясняться с тобой? ― выплюнул в ответ Шэнь Цзю, вновь охваченный гневом. Ярость без труда вытесняет сожаление, словно вовсе и не уходила. ― Я выше тебя по статусу! Ты так заботишься о приличиях, но так и не научился как следует считать и не знаешь, что двойка идет прежде семерки?
Они лежали так близко, что он услышал, как Лю Цингэ скрипнул зубами, и осознание, что он прав хотя бы в этом, наполнило его холодным удовлетворением. Сможет ли он сохранить свое положение на Втором пике, когда правда о его происхождении станет известна, — другой вопрос, но в данный конкретный момент он превосходил Лю Цингэ.
― Шэнь-шисюн, ― прорычал Лю Цингэ, словно слова силой вырывали из его горла. Он впервые использовал в разговоре с Шэнь Цинцю это обращение — подобающее обращение, — как бы мало ни было в этом подлинного уважения.
Он надеялся, этому благородному юному господину претит склонять голову перед рабом. Зная, кому именно он оказывает уважение.
― Да, Лю-шиди? ― ответил он, чуть насмешливо, просто чтобы еще немного усилить эффект. – Тебе что-то неясно? Ты нуждаешься в наставлении этого шисюна?
― Просветите меня, ― проговорил Лю Цингэ таким тоном, словно приставил меч к горлу их обоих. ― Что случилось на той охоте?
Шэнь Цзю испустил дрожащий, неровный вздох и прекратил попытки отстраниться. По крайней мере, так Лю Цингэ не мог видеть его лица, как ни мало это имело значения. Он угодил в ловушку, его обошел дурак. Какой позор. Он по-прежнему мог отказаться отвечать, по-прежнему мог солгать, но было некое порочное удовольствие в том, что Лю Цингэ просит ткнуть его носом в собственные предубеждения.
― Ты имеешь в виду тот случай, когда из колодца появились призраки и напали на нас, ― сказал он, по-прежнему умудряясь сохранять насмешливый тон. ― И мы сражались с призраками. Возможно, с тех пор Лю-шиди научился следить за своей спиной, чтобы призраки не окружили его и не напали на него сзади.
Лю Цингэ напрягся, Шэнь Цзю почувствовал, как затвердели его мышцы. Он знал, что тот не верит ни единому сказанному им слову. Да и с чего? Это всего лишь наиболее логичная последовательность событий.
― Меня ударил не призрак, ― настойчиво заявил Лю Цингэ. ― Это была твоя ци. Я знаю, что она.
Шэнь Цзю зашипел.
― Вероятно, Лю-шиди может предположить, почему призрак его не ударил.
В пещере воцарилось молчание, Шэнь Цзю слышал лишь оглушительный стук собственного сердца. Он дрожал от усталости, словно признание — даже столь незначительное и жалкое ― проделало в нем дыру, опустошило его внутренности и вывернуло их наизнанку.
― Почему ты просто не сказал об этом? ― спросил Лю Цингэ, и голос его был наполнен разочарованием. Но он не... он не сказал, что это неправда. Не опроверг слов Шэнь Цзю. ― Если бы ты просто сказал прямо, никому не пришлось бы делать предположения.
Шэнь Цзю наградил его ироничным смешком. Как будто это кого-нибудь бы остановило.
― О, теперь привычка Лю-шиди спешить с выводами ― тоже моя вина. Стоило ли ждать иного?
Лю Цинге застонал.
― Ты невозможен, ― пробормотал он. ― Хорошо. Я приношу извинения. Мне не следовало нападать на тебя. Теперь ты счастлив?
Счастлив ли он теперь? Нет. Конечно нет. Какое отношение все это имеет к счастью?
― Мне не нужны твои никчемные извинения, ― упрямо сказал Шэнь Цзю. Что доказывают извинения? Что они исправляют? ― Достаточно просто перестать говорить об этом.
― С радостью, ― огрызнулся в ответ Лю Цингэ. Он сдвинул руки и снова начал передавать ци. ― Теперь ты сосредоточишься на том, чтобы не замерзнуть насмерть?
― С радостью, ― передразнил Шэнь Цзю, закрывая глаза. Его духовная энергия текла еще легче, чем раньше — один из самых крупных и запутанных узлов в его духовных каналах просто разгладился и исчез, словно его никогда не существовало. Шэнь Цзю ощутил беспокойство, поскольку это произошло без его ведома, и особенно неприятно, что препятствие, которому он посвятил столько времени, потратив столько усилий в попытках устранить его, исчезло само собой, а он даже не заметил как.
Лю Цингэ испустил тяжелый вздох, пробежавший по волосам Шэнь Цзю, но напряжение в его руках постепенно ослабло.
― Наконец-то, ― чуть слышно пробормотал он, словно для него это было тяжелым испытанием.
Шэнь Цзю испытал искушение снова отпрянуть, просто потому, что это возможно, но... сейчас ему было тепло. Это убаюкивало и окружало обманчивым чувством безопасности. Он может подождать еще немного.
Совсем немного…
― Эй. Просыпайся. ― Чья-то рука тряхнула его за плечо, и Шэнь Цзю подскочил, задыхаясь, с бешено бьющимся сердцем, не зная, когда, а главное ― как вообще он уснул. Обычно он спал так плохо, так чутко, что даже находиться в общей спальне с другими учениками было невыносимо, и все же…
Лю Цингэ с привычной мрачной гримасой на лице сидел на корточках возле спального мешка. Полностью одетый, хотя одежды еще чуть влажные ― он успел встать, одеться и сделать кто знает что еще, а Шэнь Цзю все это проспал.
― Что? ― уронил Шэнь Цзю, совершенно сбитый с толку. Все казалось каким-то нереальным, словно все случившееся этой ночью было слишком неестественным и странным, чтобы в него поверить. Его собственные воспоминания казались чужими. Расскажи он сам себе хоть часть из произошедшего, он бы не поверил.
― Дождь кончился, ― сказал Лю Цингэ, словно Шэнь Цзю его спрашивал ― об этом или о чем-то еще. Он отпустил плечо Шэнь Цзю, и тот ощутил…
Не холод. Не после того, как узнал, на что похож настоящий холод. Но... потерянность. Словно теперь ему странно, когда никто к нему не прикасается, странно оставаться в одиночестве, словно он годами не лез из кожи вон, избегая прикосновений чужих рук. Словно ему этого не хватало ― не хватает прямо сейчас.
Ладно. Бывало и хуже. Как бы ни было странно думать, что ему плохо из-за того, что кто-то не прикасается к нему, а не потому, что кто-то к нему прикасается. Иронично, почти до смешного.
Шэнь Цзю медленно сел, волоча за собой одеяла, чтобы сохранить всю возможную защиту, что они могли дать. Он прекрасно сознавал, что выглядит ужасно. Он всегда так старался идеально соответствовать невероятно взыскательным, невозможным заклинательским стандартам — и лишиться этого кажется унизительным. Столь же унизительным, как оказаться в подобном состоянии из-за столь обыденной вещи, как погода.
Лю Цингэ отошел к огненному камню, и Шэнь Цзю, избавившись ненадолго от его раздражающего внимания, воспользовался этим, чтобы встать, собрать одежду и как можно быстрее одеться. Одежды теплые, хотя и высохли не до конца ― но это все же гораздо лучше, чем мокрая насквозь куча ткани, которую он помнит. Во всяком случае, их можно надеть. Хорошо. Он не подумал взять с собой запасную одежду, и это начинает казаться ужасной оплошностью.
― Есть еда, ― когда он закончил, отрывисто добавил Лю Цингэ. Словно ждал, пока Шэнь Цзю закончит. ― Горячая.
Ароматный рис, обжаренный в бамбуковых трубках, почерневших снаружи там, где их прижали к огненному камню, и суп из сухого порошка, Пик Аньдин раздает его мешками. Дорожный паек, который легко носить с собой и готовить, но Шэнь Цзю не так далеко зашел, чтобы воротить нос от еды, тем более от горячей еды.
Самое странное во всем этом то, что Лю Цингэ озаботился едой и готов поделиться без обычных язвительных замечаний по поводу разделения работы и хлопот по обустройству лагеря. Во время заданий вне ордена оба они скорее прибегнут к инедии, лишь бы лишний раз не разговаривать друг с другом. До сих пор они всегда использовали инедию.
Шэнь Цзю взял свою долю, готовый к тому, что в последний момент ее выхватят из рук. Этого не происходит, и почему-то это сбивает с толку не меньше.
Сначала он принялся за еду, жадно и торопливо, а потом спросил:
― Что ты задумал? ― потому что не видел никаких объяснений происходящему. В столкновениях с ним Лю Цингэ никогда не прибегал к коварству и интригам ― их стычки всегда были примитивными и яростными. Подобное… что бы это ни было, не в его стиле.
Лю Цингэ фыркнул и откинулся назад, словно эта неумолимая подозрительность его успокоила. Словно он тоже не слишком понимал, как вести себя, когда они не переругиваются, готовые вцепиться друг другу в глотку.
― Ты так притих, ― сказал он, ― я чуть не решил, что ты умер.
Это не твоя заслуга, чуть было не сказал Шэнь Цзю, но он был почти уверен, что именно благодаря Лю Цингэ он не умер и…
Он не собирался его благодарить.
― Тебе не настолько повезло, ― вместо этого пробормотал он. Он отвернулся и принялся собирать свои одеяла, чтобы убрать их в цянькунь.
Лю Цингэ сделал то же самое ― даже быстрее, вероятно, из-за большей практики ― и смахнул огненный камень в искусно изготовленную деревянную шкатулку, явно снабженную печатями, сдерживающими жар и не позволяющими прожечь дерево насквозь. По всей видимости, стоила она не дешевле самого камня.
― Возьми, ― сказал он и протянул шкатулку Шэнь Цзю.
― Я не собираюсь нести ее за тебя, ― сузив глаза, ответил Шэнь Цзю. Он не вьючная лошадь.
Лю Цингэ издал раздраженный звук.
― Воспользуйся им, если замерзнешь.
Он всунул шкатулку в руки Шэнь Цзю и разжал пальцы, так что тому оставалось либо взять ее, либо уронить.
Прекрасно. Но Лю Цингэ не получит ее обратно. Если он достаточно беспечен, чтобы заставить Шэнь Цзю нести ее, то Шэнь Цзю может заявить, что был достаточно беспечен, чтобы где-то ее потерять. Так ему и надо.
― Хм, ― пробурчал он и убрал шкатулку. Он вышел из пещеры, и утреннее солнце светило горячо и ярко, словно и не было вчерашней бури. ― А теперь… Что касается этой молниерогой горной лошади...
Снеся подобное унижение, он определенно не собирался возвращаться с пустыми руками.