Chapter Text
Намджун проводит за письменным столом далеко не первый час.
За это время он не особо сдвинулся с мертвой точки и уж тем более не сдвинется и сейчас. В наушниках гремит музыка, и он бездумно подпевает, отстукивая такт кончиком карандаша в перерывах между тем, когда заполняет случайные клочки бумаги своим бессмысленным «искусством». Давно забытый и помятый бланк ответов — его домашнее задание — покоится под руками.
Как минимум одному делу он посвятил всего себя. Глаза сверкают при виде набросков драконов и магов, небрежно нарисованных при мягком свете лампы. Намджун с тихим стоном откидывается на спинку стула и вытягивает руки над головой, зевая чуть ли не до хруста в челюсти. Бросает взгляд на часы и впадает в ступор.
Уже полночь? Далекие городские огни сверкают за окном, окрашивая линию горизонта оранжевым маревом, делая небо более мягким, практически теплым. Не удивительно, что он так устал.
Отодвинув свои каракули в сторону, Намджун склоняется над домашним заданием, о котором забыл, и, пробежавшись глазами по пустым полям, чувствует легкий укол вины. А ведь он правда думал, что сделал больше…
Он небрежно подписывает работу и, в последний раз окинув ее недовольным взглядом, отодвигается от стола, снимая наушники со светлых растрепанных волос.
Все равно это не имеет никакого смысла. Скорее всего, учителя, как обычно, закатят глаза и опять позвонят ему домой. Только отец им не ответит. Но даже если и так, все дальнейшие голосовые будут удалены, звонки проигнорированы, а разочарование станет чем-то обыденным. Намджун понимает: наверняка его исключат и из этой школы, ведь какой смысл держать ученика, до которого даже родителям нет дела?
Его мама давно ушла. Сдалась. Просто еще одна часть жизни, исчезнувшая без следа.
Потерев рукой шею, Намджун тянется к окну и высматривает на подъездной дороге потрепанный пикап отца. Естественно, его там нет. На улице темно и пусто. Как обычно.
Вот же ублюдок.
Намджуну еще и держать все в себе приходится. Ведь если вспылит он, то и отец ответит тем же, и тогда все полетит к чертям. Нет, все станет даже хуже. Это замкнутый круг. Поэтому Намджун держит все в себе. И просто терпит.
Он всегда терпит.
Глубоко вздохнув, он резко сминает в кулаке домашнее задание и бросает его в мусорную корзину. Оно приземляется с глухим звуком. Очко.
Саботирование собственной жизни — его способ тихо бунтовать. Привычка.
Несколько секунд Намджун бездумно пялится на мусорную корзину, после чего плетется в другой конец комнаты и приземляется на край кровати. Ничуть не колеблется. Достает телефон и по памяти набирает номер.
— Бар «Коблер». Кайто на связи.
— Здравствуйте, — со вздохом говорит Намджун. — Это я.
В низком голосе собеседника слышится ухмылка.
— Привет, малец. Все ждал, когда ты позвонишь. Сегодня ты припозднился. Дай угадаю, ищешь своего старика?
— Да, — вздыхает Намджун. — Ему с утра на работу, а они опять грозили увольнением. Похоже, он забыл.
Не забыл. Сделал свой выбор.
— Я его вижу, — отвечает Кайто. — Сегодня он без дружков. На вид уставший… Хочешь, позову?
— Черт, без них он же вообще не знает меры, — ворчит Намджун. — Я за ним приеду.
Повисла секундная пауза, от которой так и веяло недосказанностью.
— Слушай, — тихо говорит Кайто — тот, кто наблюдал за взрослением Намджуна в стенах ярко освещенного бара с неоплаченными счетами вокруг, — лучше побеспокойся о себе, не думай о старике. У тебя же сегодня было родительское собрание? Как все прошло?
— Нормально.
И снова пауза.
— Ты… замешкался.
Намджун устало стонет, потирая висок.
— Наверное, было б проще, если б отец все-таки объявился. Но он этого не сделал. Так что…
— Ох.
— Не переживайте. Может, оно и к лучшему. Все равно ничего хорошего не сказали. Там по классике: нарушаю порядок, не дотягиваю до остальных, растрачиваю потенциал и бла-бла-бла.
Кайто тихо ворчит.
— Ладно, иногда лучше сосредоточиться на том, что нам под силу. Сделал домашнее задание? Сам знаешь, что это твой последний шанс. Что будешь делать, если тебя выгонят из школы?
Почесав затылок, Намджун шумно выдыхает.
— Знаю. Все в порядке.
— Ты не должен тянуть все в одиночку, малец… — мягко говорит Кайто. И снова этот тон, так хорошо знакомый Намджуну. Будто Кайто видит, как он кровоточит изнутри, но не знает, чем можно помочь.
Намджун зевает. Время перевалило за полночь. Он не хочет никуда ехать. Ему шестнадцать, у него нет разрешения на вождение, но зато есть совсем не детский груз ответственности, свалившийся на плечи. И все же кто-то должен притащить отца домой.
— Так уж сложилось, — бормочет Намджун.
— Я прослежу за ним, пока ты не приедешь, — обещает Кайто.
Разговор подходит к концу. Намджун еще какое-то время сидит на краю кровати, небрежно держа телефон в руке, и позволяет себе раствориться в тишине.
Хотя Кайто и желает ему добра, он всего-навсего бармен. Просто еще один взрослый, который со стороны наблюдает за тем, как все разбивается вдребезги.
Намджун не двигается. Он не собирается выуживать домашнее задание из мусорки. Чуда не случится: он не начнет учиться лучше только потому, что об этом любезно попросил бармен. К тому же он слишком устал, чтобы сейчас с этим разбираться.
Он забыл поужинать. Желудок стягивает в узел. Мысли забиты мелкими заботами — о стирке, еде, школе, — такими пустяковыми, но вместе — удушающими.
Намджун с легким стоном откидывается назад, плюхнувшись на матрас. Так он и лежит — не двигаясь, с вихрем мыслей, за которым не поспевает.
Возможно, именно тогда все началось. Именно в тот момент все могло сложиться иначе, если бы Намджун все-таки встал. Занялся привычными делами. Если бы не провалился в сон. Если бы.
Так уж сложилось.
Намджун заснул.
В своих снах он проживает жизнь, в которой ему не нужно брать на себя роль взрослого. В которой отец возвращается домой. В которой мама никогда не уходила. В которой хоть кому-то есть до него дело.
И потом… он просыпается.
Воздух резко пронзает легкие. Что-то не так.
Намджун быстро принимает сидячее положение; сердце бешено колотится в груди. Внутри все сжалось, хотя очевидной опасности нет. Что-то случилось. Он проводит ладонью по лицу и оглядывается.
Спальня никак не изменилась, если не считать распахнутого окна, из которого тянет ледяным сквозняком.
— Пап? — сонно зовет Намджун.
Он поднимается с постели, закрывает окно и проверяет время. Полтретьего ночи.
Черт.
Откуда-то из глубины дома эхом доносятся приглушенные невнятные голоса.
Намджун открывает дверь и, потирая уставшие глаза, выходит в коридор.
— Пап? Ты опять нажрался? В этот раз я не буду за тобой убирать, разбирайся с этим…
Он распахивает дверь в отцовскую спальню.
В комнате мерцает экран телевизора, накладывая серую тень на все вокруг, но кровать в неизменном состоянии — незаправленная и пустая. Похоже, отец ушел где-то час назад, и его так тянуло к бутылке, что он забыл выключить телевизор.
Намджун устало цокает языком. Что за посмешище. Этот человек не помнит ничего, кроме собственных обид. И у отца еще хватало наглости критиковать его за то, что он иногда на гребаных пять минут оставлял включенным свет в коридоре. Намджун проходит через всю комнату, бьет кулаком по кнопке выключения вентилятора, после чего подходит к телевизору, чтобы проделать то же самое, но уже ногой. И застывает, так и не ударив.
Неизменная ведущая новостей находится в парке неподалеку. Намджуну ничего не стоит его увидеть — достаточно слегка повернуть голову к окну. По факту это место тесно связано с его привычным распорядком дня.
Выпуск идет в прямом эфире, в углу экрана указано время — полтретьего ночи, — но мимо ведущей большими группами пробегают люди.
Семьи тащат подушки и чемоданы, из которых во все стороны торчит одежда. Они несутся, на ходу подхватывая на руки детей. Чья-то собака, ничего не понимая, мчится следом с болтающимся сзади поводком. Все здания за спиной ведущей объяты огнем. Люди кричат.
«…Похоже, источники, причастные к инциденту, склонны считать, что речь идет о пандемии общенационального масштаба», — сообщает ведущая. В ее голосе нет былого спокойствия; рука с микрофоном дрожит.
«Зараженные вирусом проявляют признаки агрессии и меняются в поведении. Если вы оказались в поле зрения предполагаемого зараженного, оставайтесь вне их досягаемости и немедленно свяжитесь с полицией».
Намджун резко поворачивается к ближайшему окну.
Он же каждое утро бегает в тех местах. Каждый божий день уже на протяжении… Знает все там вдоль и поперек: маленькая пекарня, в которой мама когда-то покупала выпечку; фонтан прямо по середине дороги, в который их добрый пожилой сосед каждую пятницу бросает монеты; офисное здание, из которого, скорее всего, отца уволят уже утром. И сейчас все это окутано дымом.
Конечно, за последние несколько недель Намджун слышал что-то там про эпидемию, но подумал, что дальше больниц дело не зайдет. Но поблизости нет ни одной.
…ему не хочется об этом думать. Он всего лишь ребенок. Один. Совершенно босой, стоит и моргает при ярком свете телевизора. Нужно сейчас же найти отца. Только Намджун разворачивается к выходу, как кто-то подбегает сзади и толкает ведущую, истошно крича ей в лицо:
«Вам нужно бежать! Сейчас же убирайтесь отсюда! Там…»
БУМ.
Ярко-оранжевая вспышка ослепляет камеру, и не успевает еще даже кто-то закричать, как трансляция обрывается. Остается лишь резкий монотонный звук помех.
— Какого… — тихо выпаливает Намджун.
Как вдруг за окном взрывная волна сносит верхушки деревьев и настигает его дом. Только затем раздается грохот. Ужасающий грохот. От него дрожит оконное стекло и трясутся стены. Приглушенный свет от лампы в коридоре начинает неистово моргать. Разбивается что-то стеклянное.
Ошарашенный, Намджун снова подбирается к окну и, открыв его, высовывает голову наружу. Сквозь деревья парка взмывает вверх столб пламени, подобно ядерному грибу. Он затмевает собой близстоящие здания и тянется высоко к ночному небу. Тлеющие угли попадают на деревья, провоцируя распространения пожара.
Похоже на начало апокалипсиса. Даже с такого расстояния оранжевые языки пламени опаляют его кожу, обжигая глаза. Несмотря на время, вокруг светло как днем.
В этом зареве он гулко сглатывает и, развернувшись, выходит из комнаты. Белый шум в телевизоре громко дребезжит ему вслед.
После всех этих новостей и зловещих слухов не похоже, что это просто какой-то несчастный случай внутри больницы. Все это кажется…
Нет же. Никакой это не апокалипсис. Вымысел. Всего лишь вымысел. Правительство никогда бы не допустило, чтобы что-то настолько серьезное вышло из-под контроля. Они вводили карантин. Говорили, что этого будет достаточно. Этого должно было хватить.
С первого этажа доносится глухой стук — Намджун резко замирает. Какого черта это было?
Он выжидает, но не слышит ничего, кроме тишины. Медленными шагами он крадется по коридору и заглядывает через перила вниз. Под таким углом можно рассмотреть только часть гостиной, но там ничего не происходит, даже в тени.
— Пап?.. — осторожно шепчет он. — Пап, это ты?
Ничего.
Громко сглотнув, Намджун прижимает руку к шее, не решаясь идти.
— Пап.
Никто не отвечает.
Ни на секунду не теряя бдительности, Намджун осторожно спускается по деревянным ступенькам вниз. На первом этаже царит мрак, и лишь тусклый теплый свет от холодильника освещает мебель, от которой тянутся длинные тени.
Когда в кармане внезапно громко вибрирует телефон, Намджун подскакивает на месте, до смерти перепугавшись. Он принимает вызов, едва скользнув взглядом по экрану:
— Боже, я чуть в штаны не наложил от страха, — прошипел он. — Кайто, вы слышали взрыв в парке? У нас окно выбило. Хотя казалось, что весь дом развалится. Отец еще там? Он уже собирается выходить?
Кайто, пожилой бармен, должен был стать тем, кто внушит ему спокойствие. Но связь трещит, и что-то неразборчивое, искаженное слышится в ответ. Словно чудовище на том конце. Намджун опускает взгляд на экран; его внутренности скрутило от страха.
— Кайто? Вы меня слышите? Кайто.
Связь прерывается, а потом и вовсе пропадает.
— Нет-нет-нет-нет-нет, — шепчет Намджун, чувствуя вновь подступающее к горлу отчаяние.
Он прислоняется к перилам лестницы и, крепко зажмурившись, набирает в легкие побольше воздуха.
— Спокойно, Намджун, — тихо бормочет себе под нос. — Все в порядке. Все хорошо. Если начнешь паниковать, то утратишь контроль, и тогда все точно полетит к чертям…
У него трясутся пальцы. Той самой дрожью, что зарождается в груди и, подобно холоду, расползается по всему телу.
Повторно набирая номер, он старается не замечать, как же сильно дрожат руки. Вообще среди знакомых Кайто — чуть ли не самый надежный человек, но прямо сейчас Намджуну очень хочется услышать хоть чей-нибудь голос. Совершенно любой, но в ответ раздаются лишь короткие гудки.
— Блять!..
Дыхание неровное и учащенное. Где-то вдали пронзительный звук сирен прорезает воздух, подобно призрачному вою. Намджун закрывает глаза, пытаясь побороть нарастающую нервозность. Все это начинает раздражать.
Все нормально. Все в порядке. Но сирены создают хаос из звуков, становясь все громче и громче. Полицейская машина несется в противоположном от парка направлении.
Намджун подходит ближе к окну; в его зрачках, будто зеркале, отражаются огни мигалок. На этот раз мимо промчалась машина скорой помощи. А за ней и другая, через окно заливая Намджуна ослепляющим красно-синим светом. Они пролетают с такой скоростью, что старые качели, висящие на дереве в их дворике, покачиваются взад-вперед, подсвечиваясь при движении.
Вздрогнув, Намджун отводит взгляд от окна. Оставался всего один человек, которому можно позвонить.
Прикусив губу, он пытается дозвониться до отца, но вдруг слышит мелодию звонка и, закрыв глаза, тяжело вздыхает. Включив свет на кухне, Намджун окидывает ее быстрым взглядом, после чего потом подхватывает со столешницы родительский телефон.
Одно пропущенное от него и около пятнадцати звонков и сообщений от отцовских приятелей. Прижав ладони к лицу, Намджун издает низкий испуганный стон. Он пытается подавить накатывающую панику, но сердце бьется как бешеное, а внутренности стягивает в узел.
Он не знает, как быть.
Машины нет. С Кайто не связаться. Отец не взял с собой телефон. И, похоже, даже не планирует возвращаться.
Тело Намджуна охватывают жар, паника и ощущение неправильности происходящего. Ему кажется, будто пол дрожит и меняется. Будто он стоит на краю высокого обрыва, где единственный выход — это спрыгнуть. В полном одиночестве.
Пропажа отца, то грибовидное облако над парком, молчание Кайто — все это навалилось разом, подобно невидимой руке, толкая его прямиком туда, откуда нет обратного пути.
Даже если бы он все-таки нашел отца, то что тогда?.. Порой Намджун искренне задумывался, а не будь его рядом, смог бы тот вообще справиться с тяготами повседневной жизни? Так-то отцу на него плевать. Но это все еще близкий человек. Единственный, кто у него остался. И Намджун должен его найти.
Где-то неподалеку раздается глухой стук, и Намджун отрывает руки от лица, резко обернувшись. Именно этот звук он слышал со второго этажа — что-то в кабинете. Однако свет в той комнате все еще выключен, отчего Намджун не в состоянии разглядеть, что происходит за двустворчатой стеклянной дверью.
Плотно сжав губы, он подбирает нож с кухонной столешницы и медленно крадется туда.
— Здесь кто-то есть? — с легкой дрожью в голосе спрашивает он, крепко сжимая рукоять ножа. — Пап?.. Это ты?..
Приблизившись на еще один короткий шаг, он осторожно заглядывает в кабинет. На первый взгляд, все спокойно. Внутри царит привычный беспорядок. Никто не прячется под столом или за горшком с растением в углу. Никакого шума. Развернувшись, Намджун уже было собирался проверить гараж — наверное, слух просто решил сыграть с ним злую шутку, — как вдруг что-то улавливает боковым зрением. И резко перестает дышать.
Снаружи кто-то есть. Образ растворяется во мраке, но тусклое кухонное освещение позволяет разглядеть сгорбленную фигуру в стеклянных дверях, ведущими из кабинета на задний двор. Намджун прищуривается, вглядываясь получше. Похоже, это сосед — один из немногих, кто хорошо к нему относится: пожилой мужчина с седыми волосами, который каждое утро в выцветшей шляпе неизменно поливает цветы на своем участке. Они здороваются уже много лет подряд.
Только почему он здесь?
Мужчина не шевелится. Просто стоит неподвижно, уставившись вниз.
— Эй?.. — дрогнувшим голосом зовет его Намджун. Он осторожно заходит на кухню, ни на секунду не сводя глаз с двери, и одной рукой слепо водит по стене, пытаясь включить свет на заднем дворе. — С-сэр, вам не стоит быть здесь. С вами все в порядке? Вам… вам плохо? Вам нужна помощь?
Подняв руку, мужчина с силой бьет по стеклянным дверям. От глухого звука удара Намджун вздрагивает и дрожащим голосом говорит:
— У м-моего отца есть ружье! Если я позову его, он спустится и… — Наконец его пальцы нащупывают выключатель, и на заднем дворе резко вспыхивает свет.
У Намджуна перехватывает дыхание.
С этим мужчиной… что-то не так.
Его рот открыт и измазан кровью, а отвисшая челюсть неестественно перекошена. Алый, которого больше чем чистых участков кожи, заливает его лицо, каплями стекая на вязаный жилет — тот самый, в котором Намджун неоднократно его видел. Под ногами мужчины образовалась лужа густой темной крови, в которых плавают ошметки. Влажные ошметки чего-то непонятного.
Он снова бьет рукой по стеклу, на этот раз оставляя после себя кровавый след. Его пальцы — изуродованное месиво. Кое-где торчат кости. Ногти вырваны. Их будто бы обглодали.
Намджун забывает, как дышать. Нож выскальзывает из его руки, с громким звоном ударяясь об пол.
Он же только сегодня видел этого мужчину. Видел, как тот поливал гортензии у себя в саду. Улыбался.
У него была жена. Тихая, с добрыми глазами. Она махала Намджуну каждый раз, когда он пробегал мимо их дворика.
Но она исчезла.
А на ее место пришло это существо.
Мужчина рычит, а после вдыхает — глубоко, со свистом, отчего у него резко вздымается грудь. Поднимает голову вверх, раздувая ноздри.
Он учуял Намджуна.
И вдруг он запрокидывает голову назад и пронзительно воет.
Этот рев не может принадлежать человеку. Утробный. Животный. Словно что-то разорвали в клочья и неправильно сшили обратно.
У Намджуна сердце замирает в груди.
Безжизненные, блуждающие глаза мужчины вдруг резко устремляются вперед и замирают на нем.
И он наступает.
Бьется об стекло один раз. Второй. Кости трещат с каждым ударом, но он продолжает. В третий раз створка двери покрывается крупной паутиной трещин.
А затем разбивается вдребезги.
Осколки градом разлетаются по комнате, впуская холодный порыв ветра, и мужчина сразу лезет в образовавшийся проем. Он хватается за торчащие обломки, разрывая руки в клочья. Кожа рассекается подобно спелому фрукту. Ему все равно.
Он вваливается в кабинет, рухнув ничком, и бьется в конвульсиях. Стонет. Дергается словно марионетка с оборванными нитями, заливая пол кровью. Снова принюхивается, оскалившись.
В кармане Намджуна зазвонил телефон.
И это служит толчком.
На покосившихся ногах Намджун рывком несется вглубь кухни, захлопнув за собой двустворчатые двери. Судорожно хватает ртом воздух. Бежит к столу и со всей силы толкает его к дверям, подперев ровно в тот момент, когда существо наносит удар с другой стороны.
Двери сотрясаются и скрипят. Стол ходит ходуном от рвущихся к нему когтей. Пальцы существа — теперь уже изуродованные обрубки — скребут и раздирают дерево.
Намджун отчетливо ощущает его запах. Запах крови, разложения и гнили, чего-то еще более мерзкого — чего-то, что не успело окончательно умереть.
— Сэр, хватит! — кричит он со слезами на глазах. Голос дрожит. Он же ребенок. Ребенок, у которого нет ни оружия, ни поддержки. Только чистая паника.
Окна заливает ослепляющий свет фар.
К дому с ревом подъезжает машина.
Не сводя с нее глаз, Намджун чувствует, как надежда, подобно желчи, подкатывает к горлу. Отец… он вернулся.
Он несется ко входной двери и, распахнув ее, выбегает на улицу.
— Пап!..
— Залезай, — резко говорит Кайто, одной рукой все еще держась за руль.
На мгновение Намджун застывает.
— Кайто?.. — спрашивает он дрожащим голосом. Оборачивается в сторону дома, прижимая руку к груди. — Происходит что-то странное. Что-то очень и очень странное…
— Намджун. Садись в машину. Мы уезжаем.
Повернувшись к нему, Намджун начинает бурно жестикулировать:
— Мой сосед… он… он в доме! Залез через окно, и он… он весь в крови. Кажется, он съел свою жену! Он… он учуял меня, хотел напасть, и… он даже порезался об стекло, но не остановился, а его глаза…
В одно мгновение Кайто глушит двигатель и выходит из машины. Подойдя к Намджуну, он крепко хватает того за плечи.
— Подожди. Тебя укусили?
Намджун лишь непонимающе моргает.
— Ч-что?..
— Тебя. Укусили? — Кайто встряхивает его, нахмурившись под растрепанными от ветра волосами. Кажется, он сильно испуган.
Намджун мотает головой.
— Нет, не думаю… то есть нет! Я его не касался, он меня тоже…
Кайто тяжело вздыхает, словно что-то гложет его изнутри. Он обхватывает лицо Намджуна обеими ладонями, заставляя посмотреть прямо в глаза.
— Послушай внимательно. Творится что-то ужасное. Не знаю что конкретно, но все серьезно. Мой сын сейчас на заднем сиденье. Мы едем в карантинную зону, которую только-только создали недалеко отсюда. Мне сказали, что она еще открыта, но это ненадолго.
Намджун бросает взгляд на машину и видит на заднем сиденье маленького мальчика лет восьми или девяти, с кудрявыми каштановыми волосами и смуглой кожей. Он крепко прижимает плюшевую собачку к своей зеленой пижаме. Его широко распахнутые глаза прикованы к Намджуну. Он очень напуган.
— Или мы поедем сейчас, — продолжает Кайто, — или никогда. Мы умрем. Понимаешь? Умрем. Ты должен сесть в машину. Немедленно.
Тем временем из дома доносится пронзительный скрежет — стол проезжается по полу.
Двери кабинета раскачиваются.
Намджун оборачивается. В груди все сжимается.
— Папа… — шепчет он.
Кайто тоже слышит, что творится внутри. Он хватает Намджуна за запястье и тащит в машину, всем своим видом показывая, что медлить нельзя.
— Намджун, времени больше нет. Мы поищем его позже.
Однако Намджун качает головой — медленно и твердо — и упирается руками в кузов, словно это последняя преграда, стоящая на его пути. Он понимает, что действует безрассудно. Понимает, что наверняка находится в состоянии шока. Но все это не имеет значения. Он чувствует, что уехать сейчас — значит совершить ошибку. Он будто бросит частичку самого себя.
— Не могу, — хрипло бормочет он, зажмурившись, чтобы побороть жжение в глазах. — Я не могу его бросить. Где вы его видели последний раз?
Кайто вздыхает.
— Намджун, я пытался взять его с нами, но…
— Где именно?
— Около бара. Когда он садился в свою машину. Один.
Намджун поднимает на него взгляд. В красном мареве уличных фонарей и далеких пожаров лицо Кайто выглядит старше, чем когда-либо: все черты лица стали резче, а морщины глубже. В его глазах застыл страх. Не только за себя. За Намджуна.
— Я не могу его бросить, — шепчет Намджун. — Он рассчитывает на меня. Ему нужна моя помощь.
Кайто горбится. Кажется, будто вся тяжесть мира разом легла на его плечи.
— Намджун, подумай…
— Я уже. — И с этими словами он захлопывает пассажирскую дверь.
Отвернувшись от машины, Намджун со стеклянным взглядом идет по газону, волоча ноги по мертвой траве. Сквозь деревья видны мерцающие языки пламени. Они бушуют уже не только в парке, а буквально в конце квартала. На этот раз никаких сирен. Никаких голосов. Никаких предупреждений.
Он грубо проводит ладонью по лицу, размазывая слезы по щекам. Все это не случайность. Не просто чертова эпидемия. А неминуемая гибель мира.
Это начало конца.
Словно в бреду, Намджун продолжает шагать, движимый скорее инстинктом, чем разумом. Он осознает, как правильнее. Как безопаснее. Но ему плевать.
За спиной раздается визг шин — Кайто разворачивает машину. Снова подъезжает и останавливается рядом с Намджуном, опустив стекло.
— Намджун! Мы уже не вернемся! — голос Кайто дрожит, что большая редкость. От былого спокойствия не осталось и следа. Только страх и ничего больше. — Я должен позаботиться о сыне! Это твой последний шанс. Пожалуйста, соглашайся. Прошу тебя.
Намджун глухо отвечает:
— Простите. Я не могу просто оставить его умирать… Если я могу что-то сделать… если могу спасти его…
Дверь распахивается. Баррикады больше нет. Сосед вываливается наружу, с разможенными руками, порванной на лоскуты кожей и неестественно торчащим назад плечом. Его челюсть почти отваливается, когда он летит вниз, врезаясь лицом в землю. Хлещет кровь.
Только сосед все равно встает.
— Намджун! — кричит Кайто.
Но не успевает он сказать что-то еще, как с заднего сиденья раздается крик. Крик его сына. Пронзительный и истошный. Он тоже увидел это существо.
— Уезжайте! Позаботьтесь о сыне! — выкрикивает Намджун, ударяя рукой по задней части кузова. — Ну же!
Не оглядываясь, Намджун срывается на бег. Выбегает на дорогу, громко стуча ногами по асфальту и чувствуя, как горят легкие. Мир позади него охвачен пожаром: багровое пламя пожирает деревья, застилая звезды дымом. Небо задыхается от гари. Огненные искры витают в воздухе, словно падшие небеса обращаются в пепел.
Со всех сторон слышатся вопли. Громкие и хриплые. Нечеловеческий вой обезумевших от голода. Он эхом доносится отовсюду, сливаясь воедино. Звуки конечностей, пробивающихся сквозь заросли, разбитого стекла и осколков, хрустящих под окровавленными ногами.
У него не получится.
Они окружают.
Это больше не его соседи. Нет больше знакомых лиц. Все, кто дарил ему улыбки, махал рукой со своих веранд и одалживал соль, — все они исчезли. Теперь здесь только монстры, чьи кости выпирают из плоти, а челюсти безвольно висят, никогда не закрываясь.
Намджун не оборачивается.
Кайто уехал.
Отец больше никогда не вернется.
Он один.
С каждым шагом дышать становится тяжелее. Глаза горят, но он продолжает смотреть вперед. Собранный до предела. И не потому, что он верит в то, что сможет добраться до безопасного места — он просто чувствует, что должен так поступить. Даже если отцу будет плевать. Даже если его действия равносильны самоубийству.
Он бежит к тому, кто, возможно, уже мертв.
К тому, кто никогда не говорил «спасибо», не появлялся в его жизни и не отвечал на звонки.
Потому что это и есть семья.
Намджун не сбавляет темп.
Но так и не добегает.