Work Text:
Попрощаться оказалось сложнее, чем ему представлялось.
Ян сидел слева, и еще никогда Индро не видел его таким потерянным: от былой самоуверенности не осталось и следа, руки подрагивали, пальцы постукивали по колену. Он все говорил и говорил, но слова пролетали мимо ушей, что-то про рыцарей, Ланселота и Галеота, связь между ними. Индро думал об одном — как пройти через лагерь и не попасться.
— Я вернусь, обещаю тебе, — деревянным голосом произнес Индро, бездумно положил ладонь на колено Яна. — И все будет в порядке.
Если врать достаточно убедительно, ложь обернется правдой, но Ян лишь слабо улыбнулся — не поверил. Тянуть смысла не было, Шмуэль ждал, и Индро поднялся, ладонь соскользнула с колена.
— Я приведу подкрепления…
Договорить он не успел, пальцы обвили его запястье, в одно движение Ян оказался на ногах, положил вторую руку на плечо и поцеловал. Ладони у него были ледяными, губы — горячими, хватка крепкой, и дышал он хрипло и часто, как тот, другой.
И все пошло к черту.
Комната обернулась темницей, поцелуй — укусом, изнутри поднялась волна бессильного тошнотворного отвращения: уйди, перестань, не трогай, только теперь у Индро не были связаны руки.
Не смей.
Он отшатнулся не раздумывая, ведомый животным инстинктом спастись, и врезал кулаком в лицо. Сердце стучало, будто Индро трижды пробежал Троски сверху донизу, ныла кисть, в глазах все поплыло: он различил распластавшуюся перед кроватью фигуру и больше ничего. Пытаясь отдышаться, Индро вытер рот, отступил на шаг, и понемногу предметы начали собираться обратно в целое. Не Троски, а Сухдол, не темница, а комната, и не тот прикоснулся к нему.
Ян так и остался на полу: то ли сидел, то ли стоял на коленях, одна рука вцепилась в покрывало, на скуле кровоточащая ссадина. Волосы, за которыми он следил столь тщательно, теперь растрепались, падали на лоб.
Весь он был растерянный, напуганный и взъерошенный, выпавший из гнезда птенец, не знающий, как теперь взлететь.
Глаза широко раскрылись, смотрели куда-то в пол, и застывший в них ужас будет преследовать Индро еще долго. Отчаянное осознание собственной непоправимой ошибки, после которой уже не получится забыть и провернуть все обратно, притвориться, что ничего не было.
— Не смей, — прохрипел Индро. — Не нужно.
Как объясниться, что сказать? Признаться в том, что именно произошло в Тросках, и покрыть себя несмываемым позором, позволить пожалеть себя? Пусть лучше ненавидит, проклинает: злоба часто выручает там, где прочее бессильно, закаляет стойких, превращает обиду в оружие. Ян гордый, его гордость сослужит ему хорошую службу, и уже через несколько дней он и не вспомнит об этом.
Время поджимало, если они со Шмуэлем хотят уйти сегодня, пора выдвигаться; Индро повернулся, оставляя Яна за спиной, и почти выбежал из комнаты. По дороге до стены призраки прошлого постепенно отпустили его, сменившись отвратительным чувством вины и презрения к себе. Ян не имел никакого отношения к тому, что терзало самого Индро, и не его вина, что все так обернулось, — виноват был тот, кто уже сдох.
Попрощавшись с Богутой, Индро дрожащими пальцами уцепился за веревку и начал спуск. Надежда, что у них получится, питавшая его совсем недавно, растаяла без следа, и слишком четко он осознавал, что не справится. Разглядывая огни лагеря из кустов, Индро зажмурился, беззвучно зашевелил губами, обращаясь к Господу.
Если на то будет Его воля, Индро сумеет вернуться и тогда сможет объясниться: были бы оба живы, а дальше все как-нибудь наладится, Ян поймет.
Он всегда понимал.
***
Дверь захлопнулась.
Скулу жгло, носом пошла кровь, но Ян не обращал на нее внимания, продолжая сидеть и разглядывать пол. Медленно он провел пальцами по губам, надеясь если не стереть ощущение, то хотя бы запомнить.
Глупец.
Перед глазами остался застывший в отвращении Индро, а в ушах все крутились его слова: не смей, не смей, не смей. Всю жизнь Яна учили, что трусость — удел слабых и только храбрость может окупиться сполна, и вот в самый последний день он наконец решился и поставил не туда. В воде отразилось бледное лицо с проступающим синяком на скуле и пустыми страшными глазами. Ссадину защипало, когда Ян умылся, и лицо на поверхности подернулось рябью, расплылось, задрожало, как мысли в голове.
Не нужно.
Горько было не от того, что Индро ударил, — от обиды. Ян не был слепым и тугодумом себя не считал тоже: Индро сам говорил все эти двусмысленные фразы, обнимал, улыбался. Вел себя так, словно могло быть между ними что-то еще, кроме долга и странной привязанности, выросшей из дружбы.
Глупая фатальная ошибка — выдавать желаемое за действительное, но больше Ян ее не совершит.
Не смей.
***
Когда вместе с людьми Радцига Индро наконец пробился к башне, в голове, как листья на воде, плавали одни и те же мысли: где Ян, что с ним, как он, жив ли, умер ли. Схватка запомнилась мешаниной тел, воплями, лязгом оружия, мерзким запахом крови, и довольно скоро все было кончено. Индро разглядывал валяющиеся трупы, замирая, едва ему чудился знакомый герб или доспех, но Яна найти не мог.
Он не стоял вместе с обессилевшими защитниками Сухдола, не брел, пошатываясь, в сторону лазарета, его не было ни во дворе, ни на стенах. Индро бегал кругами, как одержимый, не чуя под собой ног: оказался бы живой, а там Индро исправит, на колени упадет, если нужно, и все станет как прежде.
Тело нашлось случайно, придавленное сверху другими.
Ян лежал неподвижно, обычно смешливое лицо застыло в гримасе обиды и боли, покрытое кровью и грязью. Индро стащил трупы с тела, опустился рядом, приподнял его, но голова Яна запрокинулась, руки упали на землю — сколько он не дождался, десять, двадцать минут? Было ли ему страшно умирать одному?
— Сказал же, что вернусь. Прости меня, ну же, вставай, не смей лежать!
Было бы ему легче умирать, если бы Ян знал, что все взаимно, смог бы он выжить, если бы ждал, что Индро вернется? Встретятся ли они после смерти — хоть бы и в аду?
— Ты все это начал, — прошептал Индро, сжимая безжизненные пальцы. — Ты признался первым, поцеловал первым, а теперь решил сбежать?
Он шептал и шептал, но Ян не шевелился.
— Вставай, открой глаза! Не вздумай бросать меня одного.
Не смей.