Work Text:
— …а та рыжая мне и говорит: «Вы, пан, уж больно на выдумку горазды, приличной девушке не подобает даже слушать о подобном!» — Бартош рассмеялся, подлил себе вина.
Ян на это только фыркнул, отпил из кружки. Они беседовали уже не первый час, перебрав все нейтральные темы: замок (скучный и холодный), дороги (опасные и с бандитами), войну (хрен ее знает, что с ней происходит), и теперь речь наконец зашла о женщинах.
— Удивительно, как ты еще успеваешь служить пану Отто, — заметил Ян. — У тебя, кажется, на любую юбку в округе найдется история.
Бартош только ухмыльнулся:
— Секрет в разнообразии, пан Ян. Одна и та же еда быстро покажется пресной — в любви все ровно так же и происходит.
— Видимо, эту «любовь» ты идешь где ни попадя, — язвительно отозвался Ян. — Осталась ли в окрестностях хоть одна невинная девица?
Улыбка Бартоша сделалась какой-то лукавой, глаза блеснули.
— Женщины, конечно же, прекраснейшие создания, наши нежные цветки. Я же, однако, предпочту розе камыши… если ты понимаешь.
Разговор круто сворачивал куда-то не туда: пресловутые «камыши» означать могли, по правде, почти все что угодно, но почему-то казалось, что в своих догадках Ян не ошибся.
— Мужика, что ли? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно.
Бартош вопрос проигнорировал, занятый вином, что само по себе было ответом. Ян поежился: излишней щепетильностью и брезгливостью он не страдал, просто… как вообще придет в голову променять мягкие, душистые женские тела на грубые мужские объятия? Он мельком оглядел Бартоша, пытаясь представить, как прямо сейчас прикоснется к нему, поцелует, и передернулся.
Бр-р, это точно не для него.
— Пожалуй, я все же остановлюсь на цветах, — с нервным смешком покачал головой Ян. — К камышам меня, кхм, никогда не тянуло.
— Ну и зря, — с притворным сожалением вздохнул Бартош. — Много теряешь. Это же как… — Он помолчал, покрутил кружку в руках, подбирая слова. — Как бой хороший! Четко, ясно, без лишних соплей, силы на равных — ну почти.
— То грех страшный, — авторитетно поднял палец Ян.
Грехом, однако, было и возлечь с девицей вне брака, и проливать свое семя куда-либо не для зачатия, но Ян предпочел об этом не упоминать.
— Грех? О, милый друг, церковь многое считает грехом. Нам говорят, мол, «не убий», а ты вот скольких уже на тот свет отправил? С десяток наберется? А на войне, в случайной стычке, в пьяной драке? — Бартош прищурился, усмехнулся невесело. — Или, может, руки у тебя чисты, как у младенца? То-то и оно. Что грех для монаха — для пана… легкое развлечение, лекарство от скуки.
В этих словах была своя логика, пусть извращенная, явно неправильная… или нет? Ян и вправду убивал и не чувствовал оттого каких-то угрызений совести и желания раскаяться, так почему прирезать ближнего своего вдруг благопристойнее, чем покувыркаться с мужиком? Они-то как раз никого не убивают, а нравится кому такое — ну и пускай развлекаются, лишь бы к самому Яну не приставали.
— Сомневаюсь, что вариантов у тебя много. Не замечал за местными склонности… к содомии. Хотя тебя послушать — наверняка скажешь, что любого можешь окрутить.
— Конечно, — без тени сомнения ответил Бартош. — Если захочу. К каждому свой подход: кому польстить, кому подчиниться, а кого подчинить.
— Бред.
— Факты, — отбрил Бартош. — Хочешь пари? Назови любого в этих стенах, дай мне три дня, и он будет моим.
Ян нахмурился — спорить он любил, а из Тросок в ближайшее время не двинешься: пока Бергов соберет своих вассалов, пока выступят к Небакову, тут и до зимы прождать можно. Надо же как-то развлекаться. И все же мысль была дикой, похабной: спорить на такое?
— Ты с ума сошел. Это же…
— Не по-божески? — подхватил Бартош с улыбкой. — А я разве похож на святого?
Нужно было отказаться, встать, с достоинством откланяться и уйти к себе. Святые или нет, они все еще паны, шляхта, благородные люди, такие низменные забавы не для них. Но вина Ян выпил уже немало, Троски навевали ужасную скуку, впору из башни выпрыгнуть, ристалище надоело, от игры в кости уже тошнило… Они не делают ничего дурного, это просто глупый спор, кому от того плохо будет?
— Ладно, — бросил он наконец. — Выбирай.
Постучав пальцами по столу, Бартош хмыкнул и мотнул головой:
— О нет, выбирать тебе. Я всех в округе знаю, нечестно выйдет. Назови любого — самого, на твой взгляд, неподходящего, самого непробиваемого. Чтобы и мне забавно было. Какой интерес ловить рыбу в нерест?
— Сотник Томаш.
Бартош расхохотался так громко, что Ян всерьез подумал, что к ним сейчас заглянет встревоженная стража: не поплохело ли тут ненароком кому-то.
— Ох, пан, прости господи, умеешь ты сказать — пожалей мужика, он только от лихорадки отошел, не до любви ему сейчас. Уже счастье, коли не шатаясь сумеет до нужника дойти без помощи… Подумай еще.
И то правда — сотнику Ян, конечно, зла не желал, просто внутри все еще свербела старая обида: если б они тогда согласились проводить до Тросок, ничего бы этого не случилось и люди не погибли бы — ни Яна, ни Томаша. Казалось, чего уже ворошить прошлое, было и было, а раздражение никуда не делось.
— Хорошо. Мой оруженосец. Индржих.
Бартош облизнул губы, наклонился, положив руки на стол:
— Индро? Уверен?
— Абсолютно, — брякнул Ян, поддавшись хмелю. — Он тебе зубы и обломает. Если уж кого и можно назвать образцом чистоты — так это его.
Индржих и Бартош? Большей несуразицы и представить невозможно, вспомнить только, как Ян с ним тогда в одной бадье в Ратае плескался, — и ничего, ни взгляда лишнего, ни прикосновения. И не только к Яну, — тот бы первым оруженосцу по зубам заехал, вздумай тот чего сделать, — но и к Здене, а уж все при ней было, бери и…
— Что же, — задумчиво произнес Бартош. — С такими интереснее всего. Уверен, в нем можно найти… неожиданные грани. Ставлю сотню грошей.
— Деньгами вздумал сорить?
— Просто проверяем твою теорию о несокрушимой чистоте и мою — о всеобщей доступности. Скучно же, черт возьми, в этих Тросках каждый день похож на предыдущий. Или боишься проиграться?
Это была уже настоящая издевка: еще никто не упрекал Яна в жадности или бедности, давать сейчас заднюю было неразумно; что ни скажи, Бартош решит, что Ян струсил. Все ведь в Тросках видели, как его чуть не повесили, знали, что бандиты забрали и деньги, и коней, и доспехи, а потому и звонкой монеты у пана не водилось. Окромя той, что за дичекрадство выручил, но много ли там наберется?
Лишняя сотня грошей не помешает, а уж за то, чтобы посмотреть на оскорбленное лицо Индро, когда Бартош предложит ему познать таинство мужской любви, Ян готов был приплатить сам.
— Черт с тобой, — он махнул рукой. — Идет. Сто грошей, три дня — только смотри, ни насилия, ни угроз, если узнаю, что ты его принудил…
— Понял-понял, шкуру спустишь, — фыркнул Бартош. — Не переживай.
С того дня Ян натыкался на них постоянно.
Казалось, Бартош вознамерился заработать не сотню грошей, а добрую тысячу. На ристалище он снисходительно объяснял Индро очередной прием: Ян, стоящий поодаль, — почему бы не понаблюдать за своим оруженосцем? — расслышал про «мастерский удар», закатил глаза. Еще бы, Индро это искусство постигать и постигать, он учился быстро, но перегнать Яна, который с мечом в руке провел бóльшую часть жизни, все равно не мог.
Если Бартош всерьез вознамерился охомутать Индро посредством фехтования, его ждало тяжелейшее разочарование. В Ратае Индржих на сотника Бернарда почему-то не напрыгивал, да и на Яна во время их редких спаррингов тоже. С Бартошем Индро был приветлив, общался охотно, улыбался, смеялся шуткам, с интересом слушал разные истории — ну и что с того? Он и Яна слушал, еще бы ему не слушать: Ян-то шляхтич, обучен, грамотен, а Индро давно ли читать научился?
Бартош, однако, сдаваться не собирался, на стрельбище стоял сзади, нежно поправлял неумелую стойку Индро, что-то шептал прямо на ухо. Проезжающий мимо Ян, понятное дело, слов услышать не мог, но нисколько не сомневался, что Бартош мурлыкал что-нибудь о свойствах лука и натяжении тетивы.
Пусть попытается, коли ему интересно, все равно проиграет: Индро, невинная душа, точно не понимает, что происходит. Привычно кольнувшую досаду Ян заткнул немедленно, как и время от времени пробуждавшуюся совесть: Индржих не осознáет, даже если свои намерения Бартош напишет огроменными буквами прямо на стенах Тросок.
Ладонь Бартоша комфортно расположилась у Индро между лопатками, одна нога бесцеремонно подтолкнула под колено, чтобы встал чуть шире. В этом не было совершенно ничего предосудительного, но Ян все равно нахмурился.
Он просто тренирует его — я и сам бы так сделал.
И тут же оборвал сам себя: нет, не сделал бы. Не стал бы так дышать в ухо, вести пальцами по спине, стоять так близко, что наверняка чувствовалось тепло чужого тела.
— Ну что, пан? — поинтересовался Бартош, когда Ян подъехал ближе, а Индро ушел в сторону ворот. — Пожалуй, через пару деньков созреет.
Ян только фыркнул: невинность Индро была щитом прочнее любых запретов. Как его соблазнять, поучениями про тетиву и поправки на ветер?
— Только зря время тратишь. Он улыбается тебе, как и всем прочим: «Ах, пан Бартошек такой хороший друг…»
— Хочешь увеличить ставку? — неожиданно спросил Бартош. — До двухсот?
Двести грошей? Господи, да так впору подумать, что ему и вправду никогда не отказывали, — нельзя же быть настолько самоуверенным!
— Не боишься разориться?
— Мы видим разное, пан. Ты — просто оруженосца, я — мужчину, голодного до ласки.
Прозвучало это так, будто Бартош намеревался не поцеловать его, а сожрать.
— Оставь, — отрезал Ян. — Сотня тебе еще понадобится, не могу же я обобрать тебя до нитки.
В своем выигрыше — и в Индржихе тем более — он был уверен, как ни в чем другом.
Все решилось к исходу третьего дня; Ян не собирался искать ни Бартоша, ни Индро, но внезапно наткнулся на них в коридоре, и до него донеслось:
— Заходи вечером, посмотрю, что у тебя со спиной.
Ответ Ян уже не слушал, прошел мимо, притворяясь, что слишком погружен в свои мысли. С чего Бартош вообще звал Индро к себе, какого черта там случилось со спиной и почему смотреть на это полагалось именно у Бартоша в комнате? Как бы там ни было, если Бартош и впрямь намеревался что-то предпринять, у него оставался сегодняшний вечер — и ночь.
И потому Ян стоял сейчас за ширмой в чужой комнате, чувствуя себя то ли ребенком, намеревающимся подглядеть за родителями, то ли последним дураком. Чтобы не коротать время впустую, он даже прихватил с собой вино: мало ли как они договорились, не сидеть же тут просто так, часами глядя в стену?
Решиться оказалось легко: ему нужно было самому увидеть, как Бартош получит по лицу, а никаких сомнений, что выйдет иначе, у Яна даже не появилось. Кулаками, как и силой, природа Индржиха не обделила, и на какое-то мгновение Ян посочувствовал несчастному соблазнителю — хорошо, если все зубы на месте останутся. Но если так подумать, Ян заслужил это зрелище, и это будет хорошей компенсацией за все дни, когда Бартош столь раздражающе вился вокруг Индро.
Ну точно трудолюбивая пчелка над цветочком, скрывающим нектар.
Ширма стояла в углу почти впритык к стене, вряд ли к ней будут присматриваться, и Ян осторожненько проковырял ножом дырочку, небольшую щель: основное увидеть хватит. Дальше можно будет с улыбкой выйти из укрытия, едва Индржих выбежит из комнаты, пылающий праведным гневом, а побитый Бартош останется зализывать раненую гордость.
Первым пришел, как и ожидалось, хозяин, напевающий простенькую песенку себе под нос: зажег светильник, ловко снял части доспеха, поставил в угол, дублет стащил тоже, бросил на сундук. Ян, наблюдавший за этими приготовлениями, только закатил глаза. Хотелось выпить, про себя пожелав Бартошу избежать переломов, но шуметь пока было нельзя, в комнате и так слишком тихо, придется подождать.
Спустя какое-то время в дверь нерешительно постучали и на пороге возник Индро, неуклюжий и растерянный, весь какой-то пунцовый. Жар у него, что ли? Да вроде бы не болел…
— Входи давай, не стой, и так сквозняки по всему замку гуляют, — махнул ему Бартош. — И запри за собой.
Индро послушно толкнул дверь плечом, опустил засов, и Ян подавил порыв закрыть лицо руками — в одной все равно было вино, — вот же невинный придурок, даже вопросом не задался, с чего надо запираться в комнате. Он, наверное, и когда с него брэ стащат, посмотрит удивленно и скажет, что для лечения спины задницу оголять не требуется.
— Ну что, спина так и не прошла? — поинтересовался Бартош, налил в две чаши медовухи.
Ян аж зубами скрипнул: курва, совсем забыл обговорить, чтобы не вздумал Индро тут подпаивать! С пьяным-то Ян и сам бы сладил, если б взбрела ему в голову подобная дурь, — трахаться с собственным оруженосцем. А как сладко пел, мол, честного спора хочет, выбирайте, пан Птачек, кого укажете, того и совращать стану, — тьфу.
— Да нет… то есть да, пан Бартошек, — Индро так и застыл у стола, сесть то ли не решался, то ли боялся.
— Просто Бартош.
— Да, конечно. После стрельбища тянет как-то под лопаткой, сам не знаю, что за хворь.
Со своего места Ян видел, как Бартош со знанием дела кивнул, потом указал на стул:
— Посиди пока, выпей, я поищу мазь. Давно не стрелял, да? Спину заклинило наверняка, надо растереть, кровь разогнать, а то завтра вообще с постели не поднимешься. Снимай дублет.
Он отошел к сундуку, откинул крышку, перебирая что-то внутри. Индржих на стул все же сел, но ничего снимать не спешил, только теребил пояс.
— Право, не стоит так беспокоиться. Я могу и сам…
— Не сможешь — просто не достанешь, а если и дотянешься, то не надавишь с нужной силой. Пойдешь к неучу какому — станет только хуже. Так что прекращай строить из себя невинную девицу и снимай. Рубаху тоже.
Вот сейчас Бартош протянет руку, Индро отшатнется — и начнется главное действие.
Чтобы раздеться, Индржиху пришлось встать, и даже из-за ширмы Ян видел, как у него дрожали пальцы. Дублет он аккуратно повесил на соседний стул, следом отправилась рубаха — Индро остался голым по пояс, неловко оперся на стол одной рукой.
И Ян замер, почти вжимаясь лицом в ширму.
Он видел его десятки раз: в доспехах, в одежде, полуголым, по пояс в воде или истекающим кровью — и никогда это не было вот так. Казалось бы, тело и тело, чего тут рассматривать, не уточненное, не ловкое — приземистое, вырубленное из грубой породы. Широкий разворот плеч, одно чуть-чуть выше другого, грудь мощная, покрытая темными волосами; Ян хмыкнул, вспоминая, что на его собственной хорошо если три светлые волосины найдутся. Живот твердый, лишенный изящно прорисованных мышц, — одна сплошная доска, но попробуй ее пробей; руки, напряженные даже в покое, перевитые жилами. Индро повернулся спиной к ширме, и спина, которая его беспокоила, была шире, чем у самого Бартоша, с глубокой ложбиной позвоночника. Над лопаткой все еще выделялся самый свежий шрам, оставшийся с памятного купания.
Ничего в этом не было красивого, самое обычное тело, полное примитивной животной силы, крестьянское, привыкшее к труду. Он стоял, опустив голову, руки висели по бокам, ладони сжаты в кулаки — ну прямо приговоренный, уже смирившийся, что казнь отменить не получится.
— Я и говорю, — подал голос Бартош, — весь напряженный, того и гляди лопнет где-то. Садись сюда.
Он вернулся к столу, удерживая в руках небольшой глиняный горшочек, дождался, пока Индро, не поднимая головы, опустится на стул. Теперь Ян видел его сбоку и пока не понимал, лучше это было или хуже: ужасную спину Индро он лицезреть больше не мог, зато наблюдал напряженное лицо, плотно сжатые губы и один глаз, уставившийся в пол.
От первого прикосновения Индро вздрогнул, плечи дернулись.
— Расслабься. Будет не очень приятно, потом станет полегче.
Круговыми движениями Бартош поглаживал у основания шеи, потом выше, у линии роста волос, и медленно спустился к лопаткам. Индржих издал что-то среднее между стоном и вздохом, опущенная голова приподнялась и слегка откинулась назад.
— Вот так.
Пальцы принялись разминать мышцы у позвоночника, прошлись по бокам, слегка задели грудь. Ян забыл про вино: он ожидал протеста, стыдливой отговорки, уверен был, что Индро замрет, как пень, но вместо этого зажатое тело начало таять. Напряжение постепенно уходило, плечи опустились, каменная глыба спины расслабилась, и на лице у Индро появилась легкая улыбка.
— Силы в тебе немерено, но нельзя же так себя изводить, — с удовлетворением произнес Бартош. — Загляни через пару дней, я посмотрю еще.
Одной рукой он продолжал разминать лопатку, вторую сдвинул к пояснице, втирая мазь у самого края брэ, и мизинец, Ян мог поклясться, скользнул под ткань, дотронулся там, где начиналась задница. Индро замер, все его расслабленное тело мгновенно напряглось снова, но он не отпрянул, хотя пальцы на колене сжались в кулак.
Однако Бартош уже убрал обе руки, лениво вытер их лежащей рядом тряпицей.
— Готово. Ну как? — он встал сбоку, заслонив Индржиха, и теперь Ян видел только краешек спины и плечо.
— Тепло… и легче вроде. Спасибо, Бартош.
— Пустяки, — отмахнулся Бартош и вдруг поднял руку — что он делал, Ян не видел. — Ты весь слишком зажатый. И дело не только в спине.
От волнующего предвкушения Ян едва не подпрыгнул на месте: сейчас, вот сейчас Бартош потянется к нему, поцелует и немедля получит за такую дерзость.
— Не бойся.
Он увидел, как тот чуть наклонился к сидящему, рука легла на затылок, осторожно погладила, и, когда Бартош чуть сдвинулся, Ян наконец разглядел лицо Индро. Тот не шевелился, единственный глаз, попадающий в поле зрения Яна, был широко раскрыт, затем ладонь все же взлетела, но не ударила, как должна была. Веки опустились, пальцы легли Бартошу на бок, и все это мощное тело, кажется, даже подалось навстречу.
В ушах зазвенело: Ян ждал ругани, крика, возмущения, готовился выйти из-за ширмы и забрать свою сотню монет, а получилось вдруг иначе — мужчина целовал Индржиха, правильного и чистенького, как свежеотчеканенный грош, и его никто не останавливал.
Святой Вацлав, он не сопротивляется. Он целует его в ответ.
Медленно Бартош потянул Индро за руку, заставляя встать, чуть повернулся, и Ян увидел их обоих в профиль: один по-прежнему целомудренно одет, второй полуголый, освещенный пламенем очага. Индро оказался чуть выше Бартоша, шире в плечах, но вся его бесполезная сила таяла в чужих руках. Ладонь скользнула по груди Индржиха, погладила живот, дотронулась до пояса — он вздрогнул, из горла вырвался глухой стон.
Ян трясущейся рукой поднес мех с вином ко рту. В горле пересохло не хуже, чем в памятную ночь в колодках, проведенную в Тросковице, сердце стучало так сильно, будто вот-вот вылетит из груди.
Они же… они сейчас… Нет, ни за что, Индро же не станет, он же не…
Бартош наконец оторвался от него, пальцами нежно погладил бока Индржиха, и при виде сытой торжествующей улыбки на его лице Ян чуть не вышел из-за ширмы.
По спине пробежали мурашки.
Он должен был уйти, пока не поздно, пока не началось что-нибудь еще, он и так увидел достаточно — чертов Бартош уже выиграл. Задерживаться здесь не стоило, Ян огляделся, пытаясь прикинуть, как бы прошмыгнуть к двери незамеченным, и мысленно выругался: пробраться мимо них было невозможно.
Ладно, не будет же Бартош… Бред, абсурд — а если нет?
Внутри кольнуло стыдливое любопытство.
Поглощенный размышлениями, он чуть не пропустил момент, как Бартош сбросил рубаху и притянул Индро ближе, потерся бедрами о чужие.
— Хороший мой…
Это тело было телом воина, покрытым шрамами, более сухим и жилистым, и на контрасте с ним Индро казался еще шире, больше. В свете огня Ян различил застарелые шрамы у Бартоша на плече, длинную извилистую полосу на боку, и немедленно забыл об этом, едва Бартош ладонью накрыл пах Индро.
О господи, у них сейчас будет… прямо здесь. На кровати. На полу. Где-то. Они падут в разврат, займутся мужеложством!
Именно тем, о чем в приличном обществе даже упоминать не следует, и он, пан Птачек, благородный господин, стоит в этой комнате и смотрит, как совращают его собственного оруженосца. Лицо обожгло жаром стыда, он бы отпрыгнул от ширмы, как от огня, если бы не боялся, что ослабшие ноги подведут. Уйти, нужно было немедленно бежать отсюда, и Ян шагнул в сторону, задел перегородку плечом.
— Ничего не бойся, — донесся до него низкий голос Бартоша. — Я покажу тебе.
Только страх быть обнаруженным заставил Яна остаться на месте. Вот сейчас он скрипнет половицей, уронит проклятую ширму, и они обернутся, увидят его, как мальчишку, который подглядывает за купающимися девками, — позорище. Да Индро потом ему до конца жизни этого не забудет! Ян замер, снова прильнул к щелке.
Бартош, одной рукой поглаживая Индро по спине, второй повел его за собой к постели, и тот, господи прости, даже не сопротивлялся, ступал, как баран на заклание, а затем послушно уселся на кровать. Подогнув ноги, Бартош опустился перед ним на колени, поцеловал снова, ловко развязывая шнуровку. Он никуда не спешил, коснулся губами живота, склонился, стаскивая с Индро башмаки, один за другим снял темные шоссы, потянул вниз брэ, сбросил на пол. Ян зажмурился и сразу же открыл глаза снова: собственное тело вело себя странно, казалось, он вот-вот потеряет сознание прямо здесь; в груди колотило, ладони взмокли, кончики пальцев стали ледяными.
Ему доводилось, конечно же, лицезреть голых мужчин, да и что такого интересного он мог там увидеть, чего бы не было у него самого? Но одно дело в купальнях, в лазарете или там в реке, где недосуг пялиться на других, а слишком долгий взгляд вполне могут счесть проявлением чего-то неприличного. Здесь никто не запрещал ему смотреть — и никто не знал, что он смотрит.
Господи.
Отсюда ему прекрасно было видно мощное бедро, чуть отведенное в сторону, и тяжелый напряженный член, лежащий на животе Индро. Большой, даже слишком, больше, чем у Яна, с крупной потемневшей головкой, наполовину выскользнувшей из-под крайней плоти. В таком виде Яну своего оруженосца созерцать еще не приходилось, он сглотнул: боже, да даже здесь у него все как у жеребца.
Бартоша размеры не смутили нисколько, он положил ладонь у основания, легонько сжал. Индржих дернул бедрами навстречу, откинул голову, губы беззвучно шевельнулись.
— Тихо-тихо, мы только начали, — с легким смешком сказал ему Бартош.
Ладонь сдвинула крайнюю плоть, язык погладил уздечку — Индро прикрыл глаза, выгнулся, развел ноги шире, и Бартош охотно обхватил губами головку, медленно двинулся ниже, вбирая больше. Опустившись до самого конца, он поднял голову, с тихим влажным звуком выпустил член изо рта, ладонью размазал слюну по стволу.
Ян глядел, не в силах отвернуться, внизу живота стыдно потеплело. Он никогда и представить не мог, чтобы один мужчина делал это для другого, с такой жадностью, что любая девка позавидовала бы. Лицо у Индро стало каким-то странным, беззащитным, язык скользнул по пересохшим губам, бедра дернулись снова, пытаясь подняться навстречу, прижатые рукой Бартоша.
— Бо-оже!
— Не спеши, мы все успеем.
Индро откинулся назад, опираясь локтями на постель, и открыл глаза.
Ян видел залитые румянцем щеки, напрягшийся живот, взгляд, не отрывающийся от коленопреклоненного Бартоша. Рукой тот помогал себе снизу, поглаживал мошонку и никуда, совсем никуда не торопился. Индро хрипло выдохнул что-то подозрительно похожее на «блядь», запрокинул голову: жилы на шее вздулись, волосы прилипли ко лбу.
Хуже всего этого зрелища было только одно: что Ян, глядя на все это, волновался самым отвратительным, невероятным образом. Горели, кажется, даже уши и шея, лицо пекло, как от костра или выпивки. Он, курва, возбуждался, наблюдая, как Бартош с явным наслаждением глубоко принимает в себя член Индро и как тот, вспотевший, тяжело дышащий, цепляется за его волосы. Сжав пальцы в кулак, Ян вдохнул, выдохнул через рот: надо просто успокоиться, его застали врасплох, а еще девки давно не было, даже с той Кветой на свадьбе ни черта не вышло, вот он и… Все дело в этом.
Бартош отстранился, легко погладил рукой, подразнил головку кончиком языка.
— Ах, пан, ну же!
Индро звал эту курву, толкающую его прямиком в адское пекло, паном, блядь! Какой он ему пан, курица ощипанная, франт проклятый, греховодник, содомит! Да Ян его под плети отдаст, обоих сразу, чтобы не думали тут, что можно вот так… такое…
«Содомит», однако, вопросами морали явно не смущался, с горловым «м-м-м» опустился губами по стволу, втянул щеки, быстро заскользил вверх-вниз. Индро одной рукой вжал его голову в пах, напрягся, выгнулся, закрыв глаза, только побелели сжимавшие одеяло пальцы и дернулись живот и бедра. Господи, он кончил Бартошу в рот, и тот даже не попытался отстраниться, дожал рукой последние капли, а потом, оторвавшись, блядски облизнул влажные губы.
Индро пытался отдышаться, сел полностью, прикрыл лицо рукой. Бартош опустился рядом, бездумно огладил бедро.
— Ты… ты все проглотил, — с каким-то недоумением выдал Индро.
Бартош лишь рассмеялся, отвел волосы у него со лба:
— К чему зря пачкать одеяло?
Смущенным он не выглядел, скорее, довольным, как обожравшийся кот. Ян перевел дух: проклятое возбуждение все еще терзало, но с ним можно побороться, тем более они закончили, наверняка сейчас пойдут в купальни или сядут пить вино и разговаривать…
— Хочешь попробовать?
Он не посмеет. Индро не такой — он не станет!
Индржих повернул голову, и во взгляде Ян не увидел ни отвращения, ни страха — только легкий интерес, смутный и робкий. Бартош все еще был возбужден, в области паха однозначно топорщилось, и Ян подавил стон: нет, этот проклятый оруженосец, конечно же, не сможет оставить Бартоша вот так, проявит чертово благородство, мать его!
— Я не умею, — тихо признался Индро.
— Я научу.
Колебался он всего несколько мгновений, а потом неуклюже сполз с кровати и опустился перед Бартошем на колени, неуверенно потянулся к нему. Ян зажмурился, слушая шорох стаскиваемой одежды: это просто невозможно, не будет же Индро… ладно еще рукой, но ртом?
— Не бойся. Вот так. Хорошо, теперь просто коснись.
Не смотри, не смотри туда, блядь, бога ради!
Конечно же, Ян посмотрел.
Индро был весь сосредоточен… на процессе: руки лежали у Бартоша на бедрах, губы плотно обхватывали ствол, прикрытые веки дрожали. Он старался, двигал головой с каким-то жадным усердием, пытаясь взять больше, пока Бартош перебирал его волосы.
Притупившееся было возбуждение вернулось с удвоенной силой, Ян медленно выдохнул — ни за что, не хватало еще дрочить прямо здесь, глядя на все это безумие. Он снова попытался закрыть глаза, но стало хуже — ужасные звуки заполняли комнату, не позволяя отвлечься: влажное скольжение губ по чужой плоти, учащенное дыхание Индро, стоны Бартоша. Звуки заставляли подумать о другом: если бы это я был на кровати, если бы мои пальцы сжимали его волосы?
Не выдержав, он открыл глаза — Индро уже вошел в какой-то ритм, да и опускался все ниже, растягивая губы вокруг члена, потом вдруг отстранился и совершенно непотребно провел языком от основания до головки, глядя Бартошу прямо в глаза. Яна бросило в жар, стоило только представить, что Индржих мог бы посмотреть так на него.
И тогда он заметил другое — член между разведенных бедер Индро твердел снова.
Сукагосподитыбожеблядь.
Ему нравилось это — не только Бартошу, с этим все понятно, — Индро наслаждался, возбуждался от того, что ласкал другого. Заводило ли его подчинение или возможность заставить Бартоша потерять рассудок, стонать, как треклятая девица? Не могло же ему в самом деле нравиться… такое?
Не могло — и нравилось.
Если до того Ян еще как-то смог уговорить себя не впадать во грех, то вид вспотевшего коленопреклоненного Индро, разгоряченного, увлеченно насаживающего ртом на член, перетерпеть не вышло. Рука сама сползла вниз, судорожно рванула шнуровку, пальцы скользнули под пояс — какое, к черту, самообладание? Тут и монашка бы не выдержала, что уж говорить о Яне?
Он коснулся себя, чуть не отдернул ладонь, почувствовав влагу под пальцами. Господи, ему давно уже не было так плохо и хорошо одновременно, и член был ничуть не менее твердый, чем у того, за кем Ян наблюдал. Бартош застонал снова, приподнял бедра, вошел еще глубже в податливый рот, и дернувшийся было Индро все-таки не отстранился, позволяя трахать себя.
Ян подавил чуть не вырвавшуюся ругань, наблюдая, как он скользнул ладонью себе между бедер, и, в отчаянии прикусив нижнюю губу, задвигал рукой быстрее. Можно было попытаться хотя бы представить кого-то поприличнее, ту же Квету — или как там звали девицу со свадьбы? Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, но вместо девки вдруг увидел себя.
Себя, сидящего на постели, свою руку у Индро на голове, свой член, который ласкали чужие губы. Поглаживая пальцами головку, Ян воображал, что это Индро, неумелый и жадный, стоит перед ним на коленях, подчиняется, отдается. Дышать стало сложнее, рубаха под пурпуэном давно уже прилипла к спине, и, движимый не разумом, а животным инстинктом, Ян выпустил член, поднес руку к губам, сплюнул в ладонь, задыхаясь, растер слюну по стволу. Все равно не будет ощущаться так, но все же.
Ему больше не было стыдно, он не боялся быть обнаруженным, полностью поглощенный невыносимым напряжением и образом собственного покорного оруженосца, который отсасывал ему, а вовсе не Бартошу. Под глухой стон Индро Ян двинул рукой еще пару раз и, стиснув челюсти, кончил прямо в проклятые брэ. Острое мучительное удовольствие прошло по телу и схлынуло, оставив его слабым и беспомощным, с тяжелым дыханием. Судя по звукам, доносившимся из-за ширмы, Бартош тоже получил свое.
Стало тихо, заскрипела кровать — Индржих, наверное, перебрался на нее с пола. Невыносимо хотелось проверить, успел ли он довести себя, но Ян остался на месте, не глядя в щелку. Да, должен был кончить, и сейчас они выйдут отсюда к черту, или лягут спать, или еще что-нибудь, и Ян наконец-то сможет проскользнуть к двери.
От самого себя стало противно, он с отвращением вытер липкую руку, вытащил ее из-за пояса. Беззвучно выдыхая, Ян поднес мех ко рту, намереваясь промочить пересохшее горло.
— Позволь мне показать кое-что, — негромко предложил Бартош, и в голосе прозвучало такое опасное сладкое обещание, что Ян чуть не подавился вином. — Тебе понравится.
Нет. Довольно, это уже слишком, не станут же они в самом деле?..
Осторожно придвинувшись к щели, Ян пригляделся и немедленно пожалел об этом: Индро не просто не кончил, он с готовностью целовал Бартоша, не переставая ласкать себя.
— Встань вот так, обопрись на локти.
Индро послушался, спина выгнулась, плечи напряглись, и круглая задница поднялась кверху. Теперь он принял позу абсолютной покорности, уязвимости, идеальную для Бартоша — и для Яна.
Бедра были развернуты к нему, ягодицы чуть раздвинулись, и Ян поспешно зажмурился, чувствуя, как к лицу снова стремительно приливает кровь: не будет же он смотреть туда! Перед глазами осталась темная ложбинка, промежность, оказавшаяся прямо на виду, поджавшиеся яйца; при мысли, что Бартош собирается делать дальше, перехватило дыхание.
Раздались шаги, какой-то стук, потом жалобно скрипнула кровать: осторожно приоткрыв один глаз, Ян увидел, как Бартош сел сбоку с какой-то баночкой в руках, зачерпнул содержимое, растер в пальцах и положил обе ладони прямо Индро на задницу.
— Расслабься, я не сделаю больно.
Индро что-то невнятно пробормотал: наверняка уткнулся лицом в одеяло или подушку — по крайней мере, Ян ничего разобрать не сумел. Он смотрел и смотрел, как ладони оглаживают ягодицы, растирают мазь, разминают плоть, а затем палец осторожно провел между ними, и Ян немедленно опустил взгляд. От странного захлебывающегося звука, который издал Индро, дрожь прошла по спине.
Вот это уже было за гранью любого понимания, любого приличия, но сквозь ужас от наблюдаемого разврата проклюнулось проклятое неуемное любопытство: что он чувствует, что там происходит?
Говорили Яну, что привычка везде совать свой нос доведет его до нехорошего. Он прильнул к отверстию только чтобы увидеть, как Бартош оказался совсем низко, вместо пальца провел языком и на мгновение остановился, прижавшись губами к самой щели между ягодицами. Индро дернулся и застонал так, что у Яна чуть сердце не остановилось.
— Тише, тише…
Бартош раздвинул ягодицы сильнее, склонился сверху: как, сука, на заказ делал так, чтобы лучше всего было видно из этого угла. Индржих дернул задницей, подставляясь под ласку, член качнулся. Смотреть на это было невыносимо, отвернуться — невозможно: если все предыдущее еще как-то можно было, извернувшись, отнести к невинному баловству, то происходящее теперь было самой настоящей мерзостью, отвратительным грехом. Да черти их в аду раскаленными кочергами выебут за это — и Яна вместе с ними — и будут правы.
Он вылизывает его там, как сука щенка, как…
Ян никогда, никогда не представлял, что это вообще возможно; в его мире все подобное было ужасающим табу, которое немыслимо нарушить. Некоторые и к женщине-то опасались прикоснуться ртом, боясь каким-то образом оскверниться о греховный сосуд. Ян к таким не относился, но то девичье лоно, мягкое и нежное, истекающее влагой, а тут что? И все же глядя на Индро, слушая его прерывистые жалобные стоны, звучащие уже без перерыва, он снова ощутил стыдное любопытство: неужели грех был настолько сладким?
Поглощенный смесью ужаса и невероятного смущения, Ян пропустил момент, когда пальцы сменили язык, и новый стон Индро, а затем голос Бартоша вернули его к действительности:
— Помоги мне. Раздвинь шире.
Ян подавил приступ истерического смеха: очень хотелось сказать, что это вовсе не так необходимо, ему видно достаточно, однако почти сразу же ему стало не до веселья. Индро пошевелился, высунул руку, и ладонь легла на ягодицу, оттягивая ее в сторону, обнажая для Бартоша — и Яна тоже — блестящее от слюны и мази, плотно сомкнутое отверстие.
Матерь божья и все ангелы небесные.
Этот жест неоспоримой покорности был еще хуже всего остального: Индро предлагал себя сам, соглашался со всем, что произойдет дальше. Закрывать глаза уже не было никакого смысла, Ян сомневался, что и на смертном одре сможет забыть, как его оруженосец выглядел сейчас: с задранной задницей, стонущий, тяжело дышащий, раздвигающий себя для другого.
— Хороший мальчик. Хочешь?..
Чего хотел Ян, так это выбить Бартошу все зубы или отрубить руки — по крайней мере ту, которая касалась Индро. Он видел, как Бартош медленно проникает пальцем, крутит кистью, и в ушах отдавались ужасные поскуливающие стоны Индржиха, а в брэ позорно тяжелел член. Болезненные звуки сменились глубоким прерывистым вдохом, тело чуть расслабилось, и — Ян не поверил своим глазам — Индро двинулся назад, насаживаясь глубже.
Он отвернулся, пытаясь отвлечься, перебирая в памяти фехтовальные приемы.
В необходимый момент перехватить левой рукой за клинок и выполнить удар навершием в лицо… Положение меча: вертикальное, острием вниз, для парирования… Второй удар выполняется по нисходящей с подшагом…
— А-ах, боже!
Ян вздрогнул всем телом: Бартош ласкал Индржиха уже двумя пальцами, и, судя по всхлипам, последний против этого никак не возражал. Он что-то пробормотал, бедра мелко подрагивали, двигаясь навстречу пальцам.
Зависть, жгучая и ядовитая, опалила изнутри, разбавляя собой похоть.
К Бартошу и его уверенности, знанию, власти, возможности быть с Индржихом сейчас. К самому Индро — и его способности отдаваться, наслаждаться происходящим, стонать, выгибаться под чужими руками. Сам Ян был лишен всего этого, замерший за ширмой, жалкий и несчастный, отвратительно возбужденный, неспособный ни прикоснуться, ни отвернуться.
Бартош отнял руку, зачерпнул мази, медленно распределил по члену.
— Не передумал?
Индро, наверное, мотнул головой или подал еще какой-то знак, ноги сами собой раздвинулись чуть шире, и Бартош пристроился сзади, ухватился за бедро, надавил. Не было резкого грубого толчка, он погружался медленно, под аккомпанемент захлебывающегося стонами Индро. Отползти тот не пытался, просто дышал, как загнанная лошадь, да напряглись ягодицы и качнулся между ног чуть опавший член.
Бартош вошел полностью и остановился, ласково поглаживая Индро по бедру.
Не смотри. Не смотри, не смотри, не смотри туда.
Можно было не смотреть, но звуки догоняли и с закрытыми глазами.
— Боже, ты прекрасен, — хрипло произнес Бартош.
Вместо ответа скрипнула кровать, а Индро сдавленно застонал, и Ян, опустив проклятый мех на пол, зажал уши руками. В памяти он перебирал знакомый доспех, потерянный у Видлакских прудов: нагрудник, поножи, наручи, каждую заклепку, ремешки, узоры — только спастись от происходящего это не помогало.
Тишину наполнили шлепки, перемежаемые «а-ах» и «м-м», размеренные, неторопливые. Можно было не видеть, но представлялось все прекрасно: как от каждого толчка Индро подается вперед, как Бартош почти выходит и снова погружается внутрь.
Шлеп-шлеп-шлеп.
Он открыл глаза.
Бартош, с лоснящейся в дрожащем свете кожей, чуть склонился над Индро, одна рука впивалась ему в бедро, вторую Ян не видел, но, судя по всему, она давила Индржиху между лопаток или куда-то туда, прижимая к постели.
— М-м-м, пан…
— Так хорошо?
— Да… да!
Яна трясло, как в лихорадке, он весь покрылся холодной липкой испариной. Руки, сжатые в кулаки, пока удерживали его от того, чтобы немедленно начать дрочить под эти непотребные звуки и отвратительный вид Индро, принимающего чужой член и наслаждающегося этим. Он пытался думать о чем-то еще, о чем угодно, начиная от собственной родословной и заканчивая лицом мерзкого Ульриха, но член не опадал, а мозг отказывался соображать.
Он стиснул зубы, собираясь противостоять греху до последнего, перетерпеть мучительное возбуждение собственного тела. В брэ, липких еще с прошлого раза, стало тесно, член ныл так сильно, что было уже больно. Зависть переросла в ненависть: к Бартошу, которому отдавались с такой страстью, к Индржиху, который позволял себе трахаться, подставлять задницу и ни о чем не думать.
Бартош лениво толкнулся еще дважды и остановился, погрузившись полностью. Индро издал жалобный стон, двинул бедрами.
— Подожди, — вдруг четко произнес Бартош. — Давай-ка… сделаем по-другому.
Он подался назад, осторожно выскользнул, и Ян опустил взгляд вовремя, чтобы ненароком не увидеть то самое место, не представлять, что мог бы сам… Заслышав шорохи, он глянул снова: Бартош перевернулся, подвинул Индро к себе и усадил на колени, прислоняя спиной к своей груди. Тот не сопротивлялся, раздвинул бедра, прикрыл глаза, беспомощно откинул голову на чужое плечо, прерывисто выдохнул, облизнул припухшие покрасневшие губы — и все стало еще хуже, потому что теперь Ян мог видеть его лицо.
От внезапно пришедшей в голову мысли ладони заледенели. Не просто так Бартош выбрал эту позу — не для удобства или лучшего проникновения. Он повернул Индржиха, чтобы тот оказался прямо напротив ширмы, и все это было не для него — для Яна.
Он знает.
Бартош знал — возможно, с самого начала, с момента, когда предложил пари, догадываясь, кого может выбрать Ян. Неужели правду говорят, и мужчины, замешанные в таком, носят на себе какую-то метку? Разглядел ли Бартош жадный запретный интерес у Яна в глазах, который он сам в себе не осознавал?
Ярость едва не сдернула с места: сукин сын, изверг проклятый, содомит, сделал его посмешищем, все подстроил!
Однако он не двинулся, ибо поверх ярости было и другое: подлая и постыдная благодарность. Теперь Ян видел все, и это «все» было воистину самым отвратительным и самым прекрасным, что он вообще мог себе представить. Бартош, одной рукой обнимая Индро поперек живота, прижал его к себе, а второй обхватил свой член, твердый и блестящий от смазки, зашептал на ухо, призывая, наверное, приподняться. Индро, покорный и ведомый, пошевелился, привстал и опустился снова; лицо исказилось в гримасе то ли боли, то ли удовольствия, когда он принял его полностью, с низким стоном сел до конца.
— Вот так, — выдохнул Бартош, поцеловал того в шею.
Но взгляд, казалось, на мгновение зацепился за ту самую щель в ширме — словно он мог знать, что в комнате был кто-то еще. Легкая улыбка, которую увидел Ян, полоснула по груди: смотри, любуйся, как он хорош, и помни, что он теперь мой.
Смотреть, как Бартош трахал его сзади, было мучительно; наблюдать, как Индро извивается, сидя у него на бедрах, — еще хуже. Теперь Ян видел спутанные волосы, глаза, которые то открывались, то закрывались, тяжело вздымавшуюся грудь, призывно разомкнутые губы. Пальцы прошлись Индро по груди, потерли сосок, ущипнули, извлекая новый стон, — Индржих изогнулся, то ли пытаясь отстраниться, то ли наоборот прижаться, ладонь поднялась, легла Бартошу на затылок, притягивая ближе.
— Нравится? — промурлыкал тот, уткнулся носом в шею.
— Да, — выдохнул Индро, — боже, да…
Потряхивало теперь от ярости, от возбуждения, ставшего невыносимым, от осознания собственной ничтожности: Ян был соучастником этого падения и сейчас, глядя в лицо Индро, отрицать ужасную правду был не способен.
Он хотел быть на месте Бартоша, забрать себе эту мощь, эту покорность, слышать стоны, обращенные к нему, а не к другому.
В голове все перемешивалось: сочные шлепки бедер о бедра, неразборчивый шелест Бартоша, шепчущего в доверчиво подставленную шею; прерывистое сбивчивое дыхание Индро, превращающееся в сплошной невнятный стон; двое на постели, сливающиеся в одно.
Он пытался бороться, видит бог, но это было невозможно — и он дышал с ними в такт, не отрывая взгляда от соединенных тел. Индро прогнулся в спине, рука Бартоша сползла по груди к животу, сжала член, большой палец погладил напряженную головку, собрал влагу, и Ян повторил его движение, запустив руку в брэ. В глазах помутилось, когда он увидел, как Бартош провел языком по шее, слизывая капли пота, и прихватил зубами плечо, впитывая стоны и чужую дрожь.
Ян смотрел и видел не своего оруженосца — кого-то другого, кого сейчас хотел так сильно, что желание выйти и выкинуть Бартоша за дверь едва не перевесило здравый смысл. Он видел губы, которые мечтал ощутить на себе, тело, которое сжал бы в своих объятиях, шею, которую пометил бы сверху донизу, чтобы никто больше не посмел даже лишний раз на него глянуть. Яростно двигая рукой, Ян подстраивал темп под участившиеся толчки Бартоша и непрекращающиеся стоны Индржиха.
Он представлял, что это его пальцы сжимают перевозбужденный член, истекающий смазкой, что это он трахает горячее податливое тело на своих коленях, что и стоны, и пот, и вся эта доверчивая покорность — для него, только для него одного.
Перед глазами потемнело, Ян сильнее сжал пальцы, шумно выдохнул через зубы, и его скрутило судорогой: второй рукой пришлось схватиться за стену. Его всего трясло, спину выгнуло, живот потянуло спазмом удовольствия. Ладонь снова была отвратительно влажная и липкая, а за закрытыми веками он по-прежнему видел искаженное удовольствием лицо Индро.
По комнате поплыли звуки, и Ян поморщился: целовались, блядь. Да сколько можно, теперь-то, наконец, натрахались? Теперь Индржих уйдет, а Ян вернется к себе и напьется, надеясь, что забудет увиденное. Он придвинулся к щелке — эти никуда не торопились, вспотевшие и ленивые, гладили друг друга, Индро улыбался, Бартош что-то шептал ему, потом наконец хлопнул ладонью по бедру, явно призывая встать.
Дрожащими руками Ян поправил одежду: слава богу, закруглялись, еще одного захода он бы не вынес. Индро сполз с постели, нагнулся, нашарил валяющиеся брэ, охнул, и Ян мстительно улыбнулся: задница, верно, все же болела немилосердно, Бартоша размерами природа тоже не обидела.
— Сходить, что ли, прополоскаться, — пробурчал Индро, пытаясь попасть ногой в шосс. — И в горячей воде посидеть…
— Разумно, — отозвался Бартош, поднявшийся следом, — я с тобой.
Прислушиваясь к шуршанию и доносящимся ругательствам — нет, Индржиху определенно стоило подумать дважды, прежде чем соглашаться на такое, не чертыхался бы сейчас, — Ян поднял с пола мех с вином, допил остатки. Бартош как раз закончил натягивать рубаху, сверху накинул дублет, сделал неторопливый круг по комнате и направился прямо в угол, где стояла ширма.
Блядь, он идет сюда. Сейчас отодвинет…
Ян вжался в стену, не смея шелохнуться, стараясь даже дышать потише, опасаясь выдать себя слишком громким сердцебиением. Шаги остановились совсем рядом, рука легла на край ширмы, Ян уставился на крепкие пальцы с аккуратными ногтями, зажмурился.
— Ты идешь? — позвал Индро.
Ноздрей коснулся запах остывающего после близости тела: смесь пота, секса, резкого аромата мази.
— Да. Просто… показалось.
Он хлопнул ладонью по ширме, и Ян чуть не подпрыгнул от неожиданности. Скрипнула открываемая дверь, шаги поплыли к выходу, от входа донесся смешок, стук, и все затихло. Для верности Ян выждал еще немного, не двигаясь на случай, если растяпа Индржих забыл что-то в комнате, — хотя вряд ли, разве что свою потерянную невинность.
Выбравшись из-за ширмы, он глубоко вздохнул, оглядывая комнату; подошел к столу, понюхал чашу, из которой пил Индро, попробовал. Медовуха и медовуха, ни какого-то дурного запаха, ни постороннего вкуса. Все-таки не опоил…
Кровать напоминала побоище: одеяло смято, покрыто пятнами; запах здесь был еще сильнее — его запах, животный, резкий. В груди противно сжало, Ян прикрыл глаза, постоял еще с минуту и вышел не оборачиваясь.
Утро в Тросках было серым и влажным, накрапывал мерзкий дождик. Тот, кого он искал, обнаружился на положенном месте — прямо рядом с ристалищем, где уже разминался Индржих. Двигался он сегодня крайне неуклюже, стараясь, однако, делать вид, что не испытывает никаких неудобств. Присев с мечом, пропуская над головой удар воображаемого противника, он почти сразу распрямился с весьма красноречивой гримасой, явно с трудом сдерживая ругательство.
Все еще саднит, с ледяным удовлетворением подумал Ян.
Завидев Яна, Индро легко улыбнулся, махнул мечом и снова вернулся к тренировке.
Это абсолютное неведение было восхитительно: он и не подозревал, кто еще был вчера в комнате, кто видел все его падение с самого начала. Перед глазами снова вспыхнули образы: выгнутая в дугу спина, влажные губы, обхватившие член; в ушах зазвучали низкие стоны.
Ян кивнул в ответ и направился к Бартошу, стоявшему у ристалища, протянул ему увесистый мешочек:
— Твои сто.
Бартош забрал кошель, подкинул на ладони, усмехнулся:
— Приятно иметь дело с честным человеком. Понравилось зрелище?
Значит, не ошибся: Бартош действительно каким-то образом догадался, что Ян был там. А может, с самого начала позвал Индро к себе, завидев Яна в коридоре, зная, что он не удержится и придет проверить. Самонадеянно донельзя, как и все, что касается Бартоша, зато сработало.
— Не то слово, — сухо ответил Ян. Пальцы перебирали маленький ремешок, которым он обычно подвязывал шосс под коленом. — Ставлю двести, что сегодняшнюю ночь он проведет в моей постели и выйдет оттуда только утром.
И что больше даже не взглянет на тебя.
Фыркнув, Бартош развернулся, прислонился к ограде спиной, взглядом окинул стоящего лицом к ним Индржиха. Вряд ли он мог их слышать, Ян был почти уверен, что не мог, — как и в том, что Бартош не рассказал ему про вчерашнего свидетеля их страсти.
— Целую ночь? Как амбициозно. Но что с доказательствами? Или у тебя в комнате тоже есть… удобная ширма?
От гнева запершило в горле: тонкая перегородка, маленькая щелка, невыносимое возбуждение, третий лишний — на сей раз Бартош, наслаждающийся представлением.
Никогда.
Никто не посмеет больше взглянуть на Индро, когда он такой, — он был Яна и только его.
— Тебе придется поверить мне на слово.
— Слово шляхтича, — протянул Бартош, улыбнулся. — Что же, надеюсь, вы не в кости будете там играть.
Ян не ответил, прошел дальше, жестом подозвал Индро поближе.
— Пан Ян?
— Зайди ко мне вечером. Нужно кое-что обсудить.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел, перебирая пальцами ремешок. Настроение не испортила даже морось: план выстраивался в голове; Ян был паном, и это давало ему право не только приказывать, но и брать, — и он собирался взять все.
Вечером, в его комнате, в сумерках, он будет ждать.
Индро войдет, улыбнется, спросит, что случилось, Ян предложит ему вина, они выпьют. И тогда Ян поднимется, возьмет его за подбородок, поцелует, почувствует чужой трепет, прижмет к стене, пока Индро, медленно и неуверенно, не поцелует в ответ.
Он сам снимет с него все эти тряпки, огладит бока, пересчитает шрамы, на которые вчера смотрел затаив дыхание, и в конце концов скажет ему.
«На колени».
И Индржих встанет, потому что Ян — пан, Индро — его оруженосец. Он будет стоять, как стоял вчера перед Бартошем, только глядеть теперь будет на другого, и в глазах будет ожидание, будет предвкушение. Ян не станет торопиться, запомнит каждый миг, возьмет за волосы, чтобы останавливать время от времени, чтобы посмотреть, как будут блестеть глаза, послушать учащенное дыхание. Потом, уже позже, когда он вдоволь насладится губами Индро на своем члене, он возьмет два ремешка: одним свяжет за спиной руки, второй накинет на шею. Разденется сам, встанет между его бедер и повторит все, что делал вчера Бартош, медленнее и лучше.
Он извлечет из него все те стоны и вскрики, только звучать на этот раз они будут для Яна. И уже после, когда Индро начнет умолять его, тогда Ян проявит милосердие и возьмет его сзади, глядя, как он изгибается, как просит больше, глубже. Он выучит все: как двигаться, как довести его до исступления, чтобы подавался назад и шептал это свое блядское «пан», пока не охрипнет.
Он не остановится, пока не посадит Индро на себя, грудью к груди, чтобы целовать его, чтобы видеть, как он закрывает глаза, как дышит ртом, как его всего потряхивает. Они закончат только к утру, и тогда с рассветом Ян развяжет его, оставив, впрочем, ремешок на шее, ляжет рядом, прижмет к себе ближе, — зная, что все это повторится еще не раз.
Ноги донесли Яна до комнаты, он толкнул дверь, оглядел знакомую обстановку, глубоко вздохнул и положил ремешок на стол. До вечера еще далеко, есть время сходить в купальни, раздобыть вино, которое любит Индро, — ему лишь бы что послаще, кислятину пить не станет. Ночь будет долгой, нескончаемой — первой среди многих.
И не забыть бы сложить ширму в углу — просто на всякий случай.