Archive of Our Own

Лю Цингэ не был терпеливым и уравновешенным человеком даже в лучшие времена, а уж после вынужденного общения с гадом Шэнь Цинцю — и подавно. Своим поведением в такие моменты он не гордился, поэтому обычно старался выплеснуть негатив как можно быстрее и на то, чего не жалко: демоны, монстры, тренировочные манекены. Помпезный сервиз на десяток персон от Ци Цинци.

За методичным превращением последнего в пыль его и застала пришедшая с визитом Минъянь.

— Опять Шэнь-шибо? — предположила она — и совершенно правильно: вариантов-то после собрания двенадцати владык было немного; тут догадался бы любой. — Если шицзунь узнает, как ты использовал её подарок, то взбесится.

— Лучше бы вместо этого дважды подумала, что и кому дарит, — презрительно фыркнув, Лю Цингэ продолжил методично уничтожать ярко расписанный фарфор. Когда тот слишком быстро закончился, начал пытливо осматриваться: что бы такое использовать дальше. К сожалению, предельно аскетичная обстановка (результат того, что этот приступ гнева был далеко не первым) не предлагала большого разнообразия. Вот разве что…

— Не смей! — заметив, на чём остановился его взгляд, Минъянь практически легла на стол, за которым сидела, в попытке защитить оный от посягательств. — Гэгэ, однажды ты так разнесёшь свой дом окончательно. Уж лучше бы пошёл и кого-нибудь убил, как обычно!

О, Лю Цингэ с огромным удовольствием пошёл бы и убил кое-кого весьма конкретного, но по понятным причинам не мог. А его попытка взять у чжанмэнь-шисюна задание провалилась: те, как назло, закончились — на просторах Поднебесной в кои-то веки царили тишь да благодать. Пусть и редко, но такое случалось — не мотаться же теперь наугад по приграничью в поисках неизвестно чего; хотя эта идея уже начинала казаться не такой уж абсурдной...

— Я считаю, тебе давно пора найти более здоровые и конструктивные способы справляться со своими чувствами к Шэнь-шибо.

— И что ты предлагаешь?

— Позволь мне рассказать тебе о сублимации и литературе, — глаза Минъянь загорелись от предвкушения.

Поначалу Лю Цингэ эту идею воспринял довольно скептически: как любой прилично воспитанный человек, в литературе он разбирался достаточно хорошо, но особой любви к ней никогда не питал (а поэзию так и вовсе терпеть не мог). Однако мысль всё же попробовать с тех пор поселилась у него в голове, со временем незаметно становясь всё более соблазнительной. И в следующий раз, когда чжанмэнь-шисюн растащил их с Шэнь Цинцю — в самый разгар! — а достойного задания, чтобы спустить пар, снова не нашлось, Лю Цингэ наконец решился. Вреда от этого всё равно никакого, но вдруг и правда поможет?

Даже самые близкие люди считали его молчаливость следствием того, что ему особо нечего было сказать, но на деле мыслей в голове Лю Цингэ обычно крутилось даже слишком много. Пока он выбирал только одну из них и подыскивал слова, в которые её лучше облечь, время для озвучивания частенько оказывалось уже безвозвратно упущенным. А если говорил бездумно, то люди почти всегда обижались. Описание же событий на бумаге позволяло воплотить как его мыслительный процесс, так и воспринимаемую им картину мира целиком, даже если на каких-то три мяо могло уйти несколько суток и до пятидесяти листов мелким почерком, благо ни во времени, ни в бумаге с чернилами бессмертный владыка пика ограничен не был. И — вот так сюрприз! — это действительно помогало ему обуздать желание что-нибудь уничтожить. Пока он тщательно формулировал, скрупулёзно описывая то, что вывело его из себя, и свои мысли по этому поводу, злость успевала рассеяться сама по себе. Делиться написанным Лю Цингэ, естественно, не собирался ни с кем, даже с Минъянь.

Ему и в страшном сне не могло присниться, что она не только найдёт и прочитает несколько рукописей, пока он отсутствовал, но и опубликует, сделав их достоянием общественности. Якобы чтобы приобщить других к прекрасному.

Сам Лю Цингэ не то что ничего прекрасного, а даже интересного в своих сочинениях не видел: это были всего лишь подробные, но ничем не примечательные описания их взаимодействий с Шэнь Цинцю. Кроме того, его не прельщала перспектива стать тем, кто плохо отзывается о собрате по ордену у того за спиной, даже если всё сказанное — правда, и он сам регулярно озвучивает краткую версию в глаза. И тот факт, что Минъянь использовала псевдоним, утешал слабо. Неужели она не могла придумать что-нибудь менее очевидное? Предупредить? Или хотя бы поставить перед фактом, чтобы о произошедшем и собственной новообретённой популярности Лю Цингэ узнал не на собрании владык?! В разгар обсуждения запрета на распространение его сочинений, не меньше.

Поначалу он на разгоревшуюся дискуссию внимания почти не обращал, как обычно, думая о своём, и едва ли не дремал с открытыми глазами, однако страсти накалялись всё сильнее, и обсуждение грозило перерасти в безобразную свару. Не то чтобы редкое событие, но обычно в центре скандала находился Шэнь Цинцю (чаще всего вместе с ним самим), а не Шуй Цинъюань и Шан Цинхуа — два самых неконфликтных и тихих человека во всём Цанцюне, если не считать их регулярного нытья о нехватке персонала и перерасходе бюджета соответственно.

Однако прямо сейчас Шэнь Цинцю здесь не было, что раздражало почти так же сильно, как его присутствие. Он регулярно позволял себе пренебрегать собраниями владык пиков, хотя даже Лю Цингэ вынужден был их посещать, если не хотел вызвать недовольство чжанмэнь-шисюна, обычно выражавшееся в виде очень длительной и скучной беседы с занудными увещеваниями, приправленными большим количеством разочарованных взглядов и слишком сладкого чая. Встречи были меньшим злом: они заканчивались в разы быстрее, и порой на них даже случалось что-нибудь достаточно занимательное.

Вот как сейчас, например.

— Мне кажется, вы просто хотите оправдать плачевное состояние дисциплины на своём пике, — дерзко заявил Шан Цинхуа, что было совершенно ему не свойственно.

— Тебе кажется! — тут же взвился Шуй Цинъюань. — Страдает не только Кусин! Этот жалкий писака и сам от своего Ду Байхэ без ума, и половину ордена этим безумием заразил! Так больше продолжаться не может — наш долг это остановить.

— Может, он и жалкий, но словами владеет достаточно искусно, раз сумел завоевать так много сердец, — присоединилась к спору Ци Цинци. — Кроме того, аскетам страдать положено по определению, разве нет? Насколько я знаю, вам это обычно только на пользу: очень помогает в совершенствовании. Что же касается адептов других пиков, то они от «Сотни тихих встреч» ничуть не страдают — они ими наслаждаются.

— Люди часто наслаждаются своими пороками, но это не значит, что, делая так, они поступают достойно и правильно. Мы орден праведных заклинателей, мы должны служить примером и опорой, — произнёс Шуй Цинъюань с той нарочито благожелательной и поучительной снисходительностью, использовать которую без повального раздражения окружающих могут только почтенные старцы с безупречной репутацией. Лю Цингэ пока не до конца вник в суть их спора, но уже был не на его стороне.

— С каких таких пор любовь считается пороком? — хором возмутились Ци Цинци и Шан Цинхуа.

— Проблема не в самой любви, а в её объекте. Этот Ду Байхэ — гнусная личность, бессовестный злодей и к тому же неверный ловелас. Его испорченность признаёт и осуждает даже безумно влюблённый в него Тянь Вэньи, однако, позиционируя себя праведным заклинателем, он не делает ничего, чтобы остановить преступления Ду Байхэ. Такой пример мы хотим подать нашим ученикам? Такой образ мысли мы хотим вложить в их юные, неокрепшие и впечатлительные умы?

— Это всего лишь книга, — возразил Шан Цинхуа, закатывая глаза. — Если одна несчастная книга способна перечеркнуть всё, что ты вбивал в них годами, то проблема явно не в ней, — никогда прежде Лю Цингэ не видел, чтобы он так рьяно отстаивал свою точку зрения.

— «Искусство войны» Сунь-Цзы кто-то тоже мог бы назвать «просто книгой», — подлила масла в огонь Ци Цинци.

— Ты вообще на чьей стороне, шимэй?

— На стороне тяньду, очевидно.

— И хаоса, — устало пробормотал Му Цинфан, вызвав несколько согласных смешков, в том числе и у Лю Цингэ. Что верно, то верно: эта неугомонная женщина процветала только в гуще конфликта, как и он сам, но совершенно иным образом, предпочитая оный не искать, а раздувать. Иногда на совершенно пустом месте.

— Ой, тише, — однако она и сама не удержалась от смешка. — Но мне интересно: что Тянь Вэньи, по-твоему, должен был сделать, шиди?

— Наказать Ду Байхэ за совершённые им преступления. Сначала, конечно, провести надлежащее официальное расследование, чтобы восстановить хоть какую-то справедливость для жертв, а потом заточить в темницу. Это было бы весьма поучительно. Не у каждой истории должен быть счастливый конец.

— О каком конце можно говорить, когда вышла только первая книга серии? — всплеснул руками Шан Цинхуа. — Автор ещё может наказать злодея…

— Не с тем, как он на нём помешан!

…— Или даже искупить! И вообще, не следует путать отношение персонажа и отношение автора, даже если повествование идёт от первого лица.

— Имена этого персонажа и автора совпадают.

С каждой фразой голоса спорщиков становились всё громче и пронзительнее, так что вмешательство чжанмэнь-шисюна не стало неожиданностью:

— Ах, шиди, шимэй, пожалуйста, успокойтесь. Мы совершенно отклонились от темы. Хочу напомнить вам, что основанием к запрещению является оскорбительный, непристойный или опасный характер содержимого. Причём, вынужден напомнить, опасный в том смысле, в каком опасны ошибки при описании техник, если следование неверным инструкциям может привести к травмам или чему похуже, а не в смысле сомнительных в моральном плане решений одного или нескольких персонажей. Книга подходит под какой-нибудь из этих пунктов?

— Нет! — тут же вразнобой отозвалось человек шесть, не меньше.

— Да! — упорствовал Шуй Цинъюань, и Лю Цингэ не мог не отдать должное его верности своим принципам, даже если считал, что прав Шан Цинхуа. Не из-за веры, будто книга не может ничего изменить в человеке, а потому что точно знал, насколько юным заклинателям нужны вызов и тренировка устойчивости ко всяким соблазнам. Демоны и существа в поле были гораздо коварнее всего, что могла родить человеческая фантазия, но Кусин, понятное дело, об этом не знал — в силу их специализации. Они были очень мощными и эффективными специалистами, но совсем не боевыми. Их методы для этого работали слишком медленно.

— Да где?

— Везде! Это же сплошь едва завуалированная порнография.

— Тебе совсем воздержание в голову ударило, если ты видишь там порнографию.

Спор очень быстро разгорелся с новой силой, и чжанмэнь-шисюну вновь пришлось выступить в качестве миротворца:

— Думаю, Шан-шиди хочет сказать, что мы были бы признательны за пример.

Неужели они с Шэнь Цинцю тоже со стороны выглядели так глупо? Да нет, невозможно. Тем временем Шуй Цинъюань достал из рукава увесистый томик в сине-зелёном переплёте, открыл его на, казалось бы, случайной странице и начал читать:

— Он каждый раз бросал достойный вызов: прижать этого скользкого ублюдка к стенке только что было ничуть не проще, чем в первый раз много лет назад — наоборот. Ду Байхэ всегда заставлял его хорошенько над собой потрудиться, но в этом-то и заключалась вся прелесть… — голос Шуй Цинюаня, сочившийся отвращением, оборвал громкий треск: Лю Цингэ вцепился в стол с такой силой, что оторвал кусок каменной столешницы.

Потому что это были его собственные слова!

Лишь малая, но безошибочно узнаваемая часть из многих и многих тысяч слов, что он выплеснул на бумагу, пытаясь справиться с гневом, разочарованием, переизбытком нервной энергии и прочими неприятными чувствами, которые вызывал у него Шэнь Цинцю. Прямо сейчас Лю Цингэ охотно, даже с радостью променял бы на них охватившую его едва ли не впервые в жизни панику.

Как вообще?..

— О, Небеса! — театрально ахнула Ци Цинци, — как ты мог так небрежно и жестоко осквернить невинные уши дорогого Лю-шиди? Только посмотри на него! И не стыдно тебе?

— Ци-шимэй, ты совсем не помогаешь, — простонал Шан Цинхуа, хлопая себя по лицу ладонью.

— Смотрю. И вижу, что наш самый праведный брат со мной полностью согласен и тоже возмущён этой похабщиной, — Шуй Цинъюань тут же использовал в своих целях и смятение Лю Цингэ, и её слова, как будто всем присутствующим не было очевидно, что она просто издевалась.

— С меня хватит ваших глупостей, — Лю Цингэ вскочил и выбежал из зала собраний, не в силах дальше удерживать невозмутимое лицо и не желая, чтобы его авторство раскрылось: риск разоблачения его инстинкты воспринимали как угрозу, и он не мог обуздать их незаметно. Возникли бы вопросы, отвечать на которые ему не хотелось категорически. Не винить же во всём тот совершенно невинный отрывок, в котором Шуй Цинъюань увидел неизвестно что.

Чего там совершенно точно не было, сколько бы бессовестная Ци Цинци ни кривлялась на этот счёт!

На бегу вскочив на меч, Лю Цингэ рванул куда глаза глядят, тщательно вспоминая всё сказанное на собрании и лихорадочно переосмысляя это в свете только что полученного откровения.

Больше всего его возмутило то, что они думали, будто автор без ума от своего гнусного персонажа. Разве это не значило, что Лю Цингэ без ума от Шэнь Цинцю? Он в жизни не слышал ничего абсурднее, а он знал эту кучку нелепых идиотов не первый десяток лет. Страшно подумать, до чего ещё они могли договориться. Неизвестность раздражала его даже сильнее их бредовых теорий, поэтому Лю Цингэ резко развернулся и направился обратно к залу собраний. Скрыв своё присутствие и обострив слух при помощи ци, он затаился неподалёку от массивных дверей, так и оставшихся немного приоткрытыми после его драматического ухода. Спор всё ещё продолжался, в ход пошло даже больше цитат, и теперь Лю Цингэ уже откровенно порадовался, что Шэнь Цинцю сегодня не присутствовал: наверняка тот сыпал бы ядовитыми замечаниями и раскритиковал каждое слово. А потом ещё обязательно понял бы, кем были персонажи книги на самом деле, и всем рассказал — исключительно назло Лю Цингэ. Не то чтобы ему для этого понадобилось сильно напрягаться: с псевдонимами Минъянь явно решила не заморачиваться. За что получит дополнительно! Надо только постараться продумать её наказание так, чтобы не привлечь к этому внимания Ци Цинци.

Когда чжанмэнь-шисюну окончательно надоело слушать пошедшие по третьему кругу препирательства, он вынес окончательное решение единолично:

— Пока иносказание остаётся иносказанием, а метафора — метафорой, каждый может понимать их так, как ему больше нравится. Мы не станем запрещать книгу только потому, что она неоднозначна и слишком хорошо написана.

Лю Цингэ мысленно выругался: если он хоть немного знал Шуй Цинъюаня и Ци Цинци — а он их знал куда лучше, чем ему сейчас хотелось, — на этом всё не кончится. Первый не сдастся, а вторая не упустит возможности создать беспорядок, который сама она называла «оживлением скучной рутины».

Словно в подтверждение его мыслей, Шуй Цинъюань проворчал:

— Конечно, чжанмэнь-шисюн встал бы на вашу сторону, учитывая, на кого похож этот мерзавец Ду Байхэ. Я не сдамся. Пусть я проиграл битву, но не войну.

Первая война на памяти Лю Цингэ, в которой ему не хотелось участвовать, какая ирония. И он был вполне способен её избежать: это помешательство на его заметках не могло продлиться долго, всего и надо, что переждать бурю где-нибудь в другом месте. За пределами ордена никто о «Сотне тихих встреч» наверняка и слыхом не слыхивал.

К счастью, у чжанмэнь-шисюна как раз нашлась аж целая стопка заданий на истребление (типично для ранней весны, когда из нор после спячки вылезает всякое голодное зверьё и идёт жрать честной народ, потому что больше пока нечего), и Лю Цингэ поспешил из ордена, оставив Минъянь гневную записку. Ожидание наказания за её действия и страх перед оным должны были стать частью урока.

Целый месяц всё шло просто замечательно: он истреблял опасных тварей, не зная покоя и отдыха, а потом стопка заданий от чжанмэнь-шисюна как-то очень внезапно кончилась. Перед Лю Цингэ встал выбор: вернуться за добавкой или искать проблемы, которые можно было бы решить, самостоятельно. Первое означало вляпаться прямиком в очередное собрание владык, так что выбора, по сути, и не было. Но бродить по границам демонических земель наугад всё ещё казалось слишком бездарной тратой его времени, поэтому Лю Цингэ решил узнать у местных, не слышали они чего о ком-нибудь, кто создавал проблемы мирным жителям. Он как раз пролетал мимо довольно крупного поселения четверть шиченя назад.

На самом деле заклинателям обычно даже не обязательно было спрашивать. Хватало того, что они заходили в любое популярное заведение, где можно поесть и выпить, садились на видном месте и неспешно трапезничали. От одного их присутствия все разговоры окружающих неизбежно скатывались на близкие к заклинательству темы, и обычно, если в городе или окрестностях что-то было неспокойно, это обязательно упоминалось, причём не раз.

Такому методу сбора информации Лю Цингэ научил его шицзунь, который тоже не мог похвастаться ни общительностью, ни умением быть обходительным с идиотами, но он слишком давно не практиковался, и ему понадобилось какое-то время, чтобы вновь привыкнуть воспринимать и осмысливать множество разных разговоров одновременно.

А когда у него начало получаться, Лю Цингэ остро пожалел обо всех решениях, что привели его сюда сегодня: книга, в которую Минъянь превратила его записи, ведь тоже была о заклинателях.

И оказалась единственным, о чём говорили все вокруг него.

— Как же жалко, что настоящие праведные мастера все из себя такие чопорные и благообразные, никакой страсти. Взять хоть этого красавчика в белом. Спорим, ему медитации намного интереснее весенних забав? Такая потеря.

— Твоя правда.

— Но зато мне теперь есть кого представлять в роли Ду Байхэ, когда я буду читать второй том «Сотни тихих встреч».

— О да, он выходит уже совсем скоро, не могу дождаться!

— Сомневаюсь, что Тянь Вэньи из тех, кто может признаться не на пороге смерти.

— Точно-точно. Он из тех, кто снаружи весь такой суровый, неприступный и стоический, даже если внутри — мягкая и сладкая паста из красной фасоли. И я даже не хочу начинать про его отрицание, которое глубже Бесконечной Бездны.

— К счастью, он всё ещё достаточно липучий, чтобы мы могли надеяться.

— Тогда выпьем за надежду!

— Глупый Тянь Вэньи только зря тратит время. А если он добьётся своего, и Ду Байхэ ответит ему взаимностью, то в этом же всё равно не будет никакого смысла. Они никогда не смогут завести нормальную семью и продолжить свой род.

— Я обсуждала это с кузиной сестры моего деверя, и она сказала, что двое мужчин всё равно могут заниматься… ты понимаешь, этим самым. Даже если детишек у них в результате не будет, сколько ни старайся, но это уже что-то.

— Да ты что! Но как?

— Без понятия, но она обещала послезавтра принести гравюры. Хочешь тоже посмотреть?

— Ещё бы!

— А помнишь те три абзаца о том, как лицо Ду Байхэ осветили лучи солнца на закате? Как от этого его глаза мерцали чем-то таинственным и неуловимым, чем-то похожим на огонёк свечи, неумолимо влекущий к себе глупых мотыльков?

— Чтобы ты так хорошо запоминал всё, чему тебя отец учит! Но да, я помню.

— Как думаешь, это отсылка к тому, что он любит ночных бабочек, а они любят его, или предвестник гибели Тянь Вэньи из-за роковой страсти к Ду Байхэ?

— Одно другому не мешает.

— Тянь Вэньи точно сверху! Это он постоянно проявляет инициативу и домогается Ду Байхэ, прижимает его ко всякой горизонтальной или вертикальной поверхности, что только подвернётся под руку.

— Мне кажется, он делает это слишком нарочито, как будто пытается что-то доказать или компенсировать.

— Как думаешь, автору просто нравится такой стиль, и он делает это намеренно, или оно само просочилось?

— Просочилось? Да он топит читателя в эвфемизмах. Невозможно добавить такое количество двусмысленностей неосознанно. Но мне «Сотня тихих встреч» именно ими и нравится: автор словно одновременно играет с читателем, бросает ему вызов и открывает дверь в альтернативную вселенную. Я после чтения иногда подвергаю сомнению даже самые невинные и очевидные вещи.

— Твой Тянь Вэньи — мнительный ревнивец, который совершенно неадекватно воспринимает банальную вежливость.

— Это твой Ду Байхэ — ловелас и развратник!

— Он не виноват, что на него вешаются все, у кого есть глаза и хотя бы полторы клетки мозга. И почему бы ему иногда не позволить кому-нибудь себя соблазнить или не соблазнить кого-нибудь самому? Он свободный человек.

— Просто Тянь Вэньи на него смотрит через призму своей влюблённости, а на самом деле там всё отнюдь не так шикарно. Вот увидишь, в следующих томах он обязательно прозреет и найдёт себе кого-нибудь получше.

— О какой призме ты вообще говоришь? У Ду Байхэ есть недостатки, и Тянь Вэньи их прекрасно видит.

— Но автор описывает его достоинства так, что они полностью застят всё остальное. Держу пари, он мог бы добавить сцену, в которой Ду Байхэ поедает новорождённых щенят — живьём! — и всё равно сделать это так, что подавляющее большинство читателей только восхитилось бы, какой же Ду Байхэ потрясающий.

Да что не так было со всеми этими людьми?!

Почему все уверены, что он… что у него… и к кому!

Вдвойне обидно из-за того, что Лю Цингэ не только вынужден был слушать всякие оскорбительные инсинуации и стараться не подавать виду, но даже не мог грёбаного Шэнь Цинцю обвинить в происходящем, так как тот был не меньшей жертвой Минъянь и всеобщего массового безумия, чем он сам.

Вот на неё он злиться мог, и прямо сейчас злился намного сильнее прежнего! Но она была его младшей сестрой и, при всей своей к ней любви, Лю Цингэ давно перестал обманываться на её счёт. Минъянь творила разную хрень довольно регулярно и очень вдохновенно, а иначе он никогда не отправил бы её на Сяньшу (там было хоть немного, но всё же безопаснее, чем на Байчжане). Эта последняя выходка даже не входила в пятёрку самых идиотских поступков, которые она когда-либо совершала — или хотя бы десятку, — но зато по масштабу последствий занимала уверенное третье место.

О «Сотне тихих встреч» говорили везде — прямо вообще везде, в каждой грёбаной подворотне! — и обычные люди были настолько же деликатны в выражении своих мыслей, как Шэнь Цинцю в плохой день.

Лю Цингэ продержался неделю.

Целую неделю ему приходилось выслушивать дикие бредни, не имея ни малейшей возможности спустить пар в битве. Несколько раз он от отчаяния даже пытался говорить с людьми и задавать им вопросы, но, как назло, никто из них или их знакомых не нуждался в помощи заклинателя, а демоны упорно сидели тише воды, ниже травы. Чем дальше, тем меньше смысла Лю Цингэ видел в том, чтобы оставаться вне ордена. Адепты наверняка обсуждали эту проклятую книгу ничуть не меньше, зато они не только не хотели бы беспокоить его своими досужими сплетнями, но также имели куда более близкое к правде представление о том, насколько чувствительными могут быть уши заклинателя его уровня, и учитывали бы это при выборе мест для праздной болтовни.

Расчёты Лю Цингэ полностью оправдались, и следующие три недели он прожил достаточно спокойно, почти как раньше. (Если не считать выхода второй книги и усилий по донесению до окончательно потерявшей страх Минъянь, как сильно она не права.)

А потом настало время очередного собрания.