Archive of Our Own

Вот и кто мог бы знать, что этот на первый взгляд самый обычный ебаный день в итоге обернется для Кацуки такой катастрофой?

Ну, ладно.

Не то чтобы прямо катастрофой-катастрофой в полном ее катастрофичном смысле.

Может быть, он совсем немного драматизирует, потому что ничего особенного, по сути-то, и не случается. Или какому-нибудь несведущему тупому статисту показалось бы, что не случается.

Начинается этот самый день вполне привычно. Кацуки стоит за стойкой, разгребает рутинные утренние дела, листает телефон, ища, чем бы убивать сегодня время так, чтобы это было с хоть какой-то пользой. В магазине у него вполне приличный, нормальный такой поток посетителей, не только держащих это место на плаву, но и приносящих прибыль. При этом их и не настолько много, чтобы он был беспрерывно занят целый день в свою смену.

Поэтому, если какого-то срочного рабочего завала нет – а сейчас его нет, – то он предпочитает в перерывах между наплывами покупателей тратить время так, чтобы от этого оставался толк.

Например, читать что-нибудь годное.

Для учебы, допустим. Или просто интересное. Ну не плевать же ему в потолок часами, в самом-то деле! А учитывая, что здесь Кацуки сам себе босс, то может заниматься чем только, блядь, захочет, а не просто бессмысленно пялиться все время на дверь, пока ожидает того охуенно благословенного момента, когда когда-нибудь наконец соизволит явиться. Может делать вообще все, что захочет: хоть хуи пинать, хоть по стенам бегать, хоть тренировать сарказм на клиентах…

Последним, в общем-то, частенько и занимается.

Хах.

Не его вина, если иногда приходящие сюда статисты такие долбоебы, что прямо сами на это напрашиваются, а сарказм даже не различают. У него, между прочим, отточенный профессионализм по части умения делать свой сарказм охренеть, каким вежливым.

Так что он как раз рассеянно и хмуро листает ленту, когда внимание привлекает привычный звон колокольчика, с которым открывается дверь, и Кацуки тут же вскидывает взгляд, блокируя и откладывая телефон. Он все-таки профессионал своего дела, хули, и демонстративно пинать балду, когда приходит посетитель, точно не собирается. Далеко бы не зашел, если бы так делал!

Проблемы начинают в тот момент, когда видит, кто именно пришел.

Не прямо сходу, потому что…

Ничего особенного, ладно? Вообще!

Кацуки впервые в жизни видит этого ничем не примечательного пацана. Или почти ничем.

Какой-то низкорослик метра так полтора в высоту – хотя, если учитывать буйную поросль волос, то, может, и еще сантиментов десять или даже двадцать набросятся, ха. Цвет этой самой поросли такой, что мог бы легко слиться со всей остальной зеленью магазина, если бы не какой-то очень уникальный оттенок, все равно удивительным образом выделяющий среди всего, что здесь есть.

Пусть пацан, наверное, макушкой Кацуки где-то до подбородка, ну, максимум до носа достает, а одет в какую-то безразмерную, задротскую, кошмарно выглядящую хрень, но быстро становится понятно, что он не какой-нибудь хлюпик, готовый сломаться от одного дуновения ветра. Одежда на несколько размеров больше не скрывает ни широкие плечи, ни массивную грудину. Да и короткие рукава открывают отличный вид на крепкие, увитые шрамами предплечья, к которым взгляд странно прикипает прежде, чем удается заставить себя оторваться от них и глянуть выше.

Возможно, делать этого как раз не стоило.

Потому что лучше не становится.

У пацана оказывается донельзя глупое веснушчатое лицо с донельзя глупой приветливой улыбкой и донельзя, еще более глупыми сияющими глазами приблизительно того же оттенка зелени, что и волосы. За исключением того, что отсветов и градаций там куда больше, а вдруг мазнувшее по краю сознания желание рассмотреть их все или пересчитать веснушки не имеет никакого ебаного смысла.

В целом, он выглядит невероятно раздражающим.

Как вот прямо типично-типичный унылый задрот, у которого помимо задротской футболки наверняка и вся квартира завалена каким-нибудь задротским стаффом.

Кажется кем-то таким, кого Кацуки должен начать презирать с первого же взгляда хотя бы за эту ебланскую улыбку, с которой пацан… нет уж, скорее, задрот ввалился. Ну кто вообще беспочвенно улыбается двадцать четыре на семь, даже просто заходя куда-нибудь, а? Очевидно, какой-нибудь еблан, которого лучше обходить по дуге, на расстоянии как минимум нескольких километров. Или, наоборот – завидев такого, дать возможность душе распахнуться и насладиться жизнью, принявшись вовсю едко стебать его и насмехаться, потому что он кажется отличным объектом для такого охуительно увлекательного времяпрепровождения.

Тут уж одно из двух.

Так что Кацуки не знает, в душе не ебет, какого хрена прикипает к нему взглядом накрепко и застывает, как идиот какой-нибудь, пока сердечный ритм у него глухо отдается в барабанных перепонках.

Особенно если учесть, что задрот его даже не замечает.

То есть, обычная реакция большинства посетителей – это, зайдя в магазин, тут же в первую очередь обратить внимание на продавца. Почти все так делают. Но этот? Этот даже не смотрит в том направлении, тут же обращая все свое внимание исключительно на многочисленные, переполняющие помещение цветы, улыбаясь при этом только еще ярче.

Потому что…

Ну да, у Кацуки цветочный магазин.

Ну да, это полностью добровольно и осознанно.

Ну да, он сам сделал такой выбор и ему нравится этим заниматься.

А уже в качестве небольшого приятного бонуса – то, как люди обычно реагируют, узнавая, что у него гребаный цветочный магазин.

То есть, большинство, увидев высокого, накаченного, оскаленного парня в татуировках и пирсинге, одним своим видом источающего угрозу и посыл не-подходи-уебет-к-хуям, принимают его за альфу и какого-нибудь там якудзу или как минимум просто местного уебка, рассекающего на байке и развлекающегося запугиванием людей или даже отбиранием у них денег.

О, как же Кацуки обожает тот момент, когда эти бесполезные статисты узнают, что на самом деле он омега, у которого магазин цветов!

Просто заебительно

Хотя он открыл это место только потому, что это действительно то, чем хотел заниматься, но такой бонус определенно приятен.

Вообще-то, с посетителями и клиентами Кацуки умеет быть вежливым профессиональном, спасибо, блядь, большое. Но даже так ему не привыкать к тому, что некоторые новенькие, только сунув нос за дверь и увидев, кто именно стоит за стойкой – тут же пугаются, застывают в паническом ступоре, принимаются нервно мяться. Некоторые начинают сыпать оправданиями, которые никому тут нахуй не нужны, прежде чем свалить, а кто-то и без лишних слов разворачиваются и улепетывают в противоположную сторону, как только немного приходит в себя.

Это само по себе очень забавно и никак Кацуки не задевает.

Ему в его магазине такие ебланы и не нужны, так что и хорошо, когда они сами отваливаются и не нужно с ними разбираться.

Поначалу, когда только-только открыл магазин, он даже слышал тонну слухов о том, что это просто прикрытие для каких-нибудь стремных темных делишек, из-за чего немало поржал. Но ему не потребовалось много времени для того, чтобы заработать прочную положительную репутацию, которая сама стала пресекать такие слухи на корню.

Безо всяких улепетывающих ебланов Кацуки более чем хватает постоянных клиентов, которые подтягивают кого-нибудь нового, и тех, у кого все-таки хватает яиц не сбегать тут же. Так что его бизнес идет хорошо. Даже отлично. Процветает, в общем-то.

Ха.

Процветает цветочный.

Охуеть как каламбурненько, блядь.

Та самая заработанная репутация у Кацуки отменная: да, он может быть грубоватым и пугающим на вид, но умеет – научился – оставаться вежливым и дело свое знает, а эти факты отлично срабатывают. Люди сведущие понимают, что, придя сюда, не окажутся наебанными, им не всучат ненужную хрень подороже, цветы точно будут отличного качества, как и советы о том, что лучше выбрать или как за ними ухаживать, если таковые нужны, в общем-то.

Но Кацуки не может припомнить ни одного гребаного случая, когда кто-нибудь новенький, как этот нынешний задрот перед ним, зашел бы в магазин – и не обратил бы тут же внимание на продавца, в считанные минуты следом оторопело решая, что теперь делать.

Оставаться или валить подальше.

Чаще всего, конечно же, выбирают второе. Ха.

Даже если бы люди инстинктивно не обращали внимание в первую очередь на того, кто за стойкой, Кацуки знает, что одна только его опасная, мощная аура обычно сама собой притягивает взгляды везде и всегда. Особенно забавно наблюдать за тем, как, завидев его, пугаются матерые выебистые альфы, считающие себя королями мира. Так им и надо, в общем-то.

А этот задрот продолжает уделять все свое внимание одним только цветам. Бродит среди них, внимательно рассматривает, улыбается шире и теплее, в какой-то момент даже начинает неразборчиво бормотать себе что-то под нос, чем наглядно демонстрирует, насколько заслуживает свое звание задрота.

Все это делает ситуацию только хуже и хуже.

Обычно люди не обращают на цветы настолько много внимания. Они могут поохать и поахать в восхищении какую-нибудь там минуту-другую, только зайдя сюда и уже зная, кого обнаружат за стойкой. Потом покупают что-нибудь приглянувшееся и сваливают, уже не глядя даже на букет в собственных руках, относясь к нему, как к несущественной обыденности, превращая красоту, которой недавно восторгались, во что-то рутинное.

Но этот задрот действительно смотрит.

По-настоящему.

Протягивает руку и очень осторожно касается лепестков, обращается с ними так, будто цветы по-настоящему живые, чувствующие, принимается что-то себе под нос ворковать, словно перед ним обожаемый домашний питомец, а не просто растение. Очень редко такое можно встретить. Настолько редко, что почти никогда.

Все это выглядит невероятно тупо и бессмысленно.

Сам Кацуки, конечно же, так не делает.

Пф, что за чушь.

Цветы остаются просто цветами, и даже если ему нравится с ними возиться – это все еще только растения, ничего особенного. Если он всегда с ними бережен – то это только по долгу работы и потому, что у цветов есть неоспоримое преимущество перед людьми: они, нахрен, молчат, не распускают руки и не вымораживают ему нервы, так что вполне такого обращения заслуживают.

Разговаривает ли Кацуки иногда с ними, когда остается наедине?

Ну… может быть.

Неважно.

Это просто удобно, ладно? Цветы не начнут нести чушь в ответ! Еще дело частично в скуке – уныло же просто проводить в тишине целые часы. Но точно не в том, что он верит в какую-нибудь ерунду о мирной, размеренной болтовне, которая помогает растениям в горшках лучше расти, а уже сорванным дольше не увядать.

Звучит, как хрень.

Потому что и есть хрень.

Но глядя на то, как бережно этот задрот с цветами обращается, как уделяет внимание только им, как воркует себе что-то под нос – Кацуки все-таки ловил себя на том, что это делает… что-то с его внутренностями. Что-то совсем не неприятное, а от того только еще более раздражающее.

Хотя все это немного оскорбительно.

Совсем его не замечать?

Да как этот задрот смеет вообще?! Кто ему позволял так нахально себя вести?

Так что Кацуки принимается сверлить его злобным взглядом, ожидая, когда такое явное, злобное, сверлящее ему кости присутствие наконец заметит этот кошмарный ботаник, ботанская сущность которого отчетливо ощущается даже с расстояния. В одном только этом бормотании-ворковании. Нет, он совсем не пользуется случаем и пялиться, пока есть такая возможность. Точно.

Просто пытается передать яростные флюиды по средствам одного взгляда.

Не работает.

Задрот все еще его не замечает.

А это охренеть, как раздражает, знаете ли!

Скользя взглядом по глупым бицепсам, по глупому острому кадыку, по глупой улыбке, по глупым сияющим глазам, Кацуки ловит себя на том, что пытается понять вторичный пол этого вымораживающего уебка. Не то чтобы ему не поебать, конечно, обычно это вообще интересует его в последнюю очередь.

Нынешний случай – не исключение.

Или почти не исключение.

Потому что, может быть, сейчас Кацуки все-таки любопытно. Совсем чуть-чуть. Обычно, пусть ему и поебать, но он легко угадывает чужой пол, как бы хорошо люди ни скрывали свои феромоны и на каких бы распиздатых таблетках ради этого ни сидели. У него просто отменная чуйка на такую хрень, что даже временами раздражает – неважно, нужно ему это знание или нет, все равно знает.

Но этот задрот – исключение.

Ну, Кацуки ставит на то, что он все-таки не омега.

Не потому, что у него есть какое-то предубеждение по отношению к омегам и к тому, как они должны выглядеть – эта срань уже осталась в далеком прошлом. Он сам пугающий бугай чуть не под два метра ростом… ладно, чуть меньше. Поэтому точно не стал бы исключать этот вариант только потому, что задрот не выглядит хлюпиком и мышцы у него очевидны даже под мешковатой одеждой.

Тут собственное омежье нутро прямо-таки вопит – не омега. Есть в нем что-то такое, ощущаемое на уровне инстинктов, из-за чего… Просто нет.

Бета?

Может быть.

Это самый вероятный вариант, учитывая, что от него не исходит никакого запаха – у Кацуки очень мощный нюх и феромоны альф или омег ему обычно удается уловить даже тогда, когда это не может сделать больше никто. Ни разу не было такого, чтобы они для него не пахли никак, хотя бы даже очень, очень слабо.

А от этого пацана он не улавливает вообще ничего. Ни слабо, ни сильно… ничего.

Значит, должен быть бета.

Все внешние признаки говорят об этом.

Но все равно нутро Кацуки также, как перед этим вопило о том, что перед ним не омега, чуть тише и размереннее утверждает – это альфа. Даже если он сам не понимает, какого хрена. Задрот перед ним вообще на альфу не похож – нет, это сейчас не мышление какими-нибудь там стереотипами относительно них.

Исключительно личный опыт.

Так уж вышло, что абсолютно все альфы, которых он когда-либо встречал, были теми еще ебланами, зацикленными на себе и мнящими себя охуеть, какими важными центрами всей вселенной. По их собственному убеждению, как беты, так и, тем более, омеги, только завидев альфачьи рожи, должны падать ниц, умолять трахнуть своим огромным выдающимся членом, пламенно благодарить за оказанную честь, если вдруг, так уж и быть, на эти мольбы откликнутся, или еще какая хрень в том же духе.

Не вина Кацуки, что альфы – уебаны, которых он на дух не выносит. Сейчас даже сам не понимает, какого хрена когда-то ими восхищался и сам хотел стать таким же. Очевидно, сработала популярная в мире пропаганда о том, как же охуительно быть альфой, а он был мелким и тупым, так что повелся на это.

Подавляющее большинство – ведутся.

Но этот задрот не похож ни на одного альфу, которого встречал в жизни. Они уж точно не обращаются с цветами настолько бережно, будто те живые, не улыбаются так добродушно и мягко, не сверкают так тепло глазами. Если уж на то пошло, то вся эта аура мирного, безобидного и приветливого пушистого друга Белоснежки, скорее подошла бы какому-нибудь стереотипному омеге, а уж точно не альфе.

За исключением того, что, несмотря на все это, Кацуки нутром чует силу, которая скрыта за улыбками и внешней, пусть и явно не притворной мягкостью.

Вряд ли омега.

Похож на бету, но нутро вопит, что не бета.

Совсем не похож на альфу, но нутро вопит, что альфа.

Он запутался. Какого хрена? Еще ни один человек не загонял его в такой тупик непонимания того, кто именно перед ним – омега, бета или альфа!

Не то чтобы это важно.

Вообще нет.

Просто раздражает.

Еще сильнее раздражает то, что задрот до сих пор даже раз на него не взглянул, и это в то время, как Кацуки по какой-то непонятной ебаной причине вообще не в состтоянии оторвать от него взгляд, хотя мог бы просто заняться своими делами, пока уебок тут шастает, и только краем глаза следить, чтобы чего не вытворил.

Ощущая, как раздражение уже начинает выплескиваться за край, он наконец не выдерживает.

Обычно Кацуки остается охуеть, каким выдающимся образом вежлив с клиентами.

Это правда.

Но сейчас этот задрот одним фактом своего существования и присутствия уже успел выбесить его настолько, что хочется схватить его за шкирку и встряхнуть.

Заставить наконец-то на себя посмотреть.

Так что Кацуки и заставляет.

– Слышь, ты, задрот. Еще немного – и тебе придется заплатить за все цветы, которые ты тут перелапал и перемял, – злобно цедит он, складывая руки на грудной клетке и добавляя угрозы в голос.

Ибо нехуй.

Если уж на то пошло, то, каким бы осторожным задрот ни был, на деле ничего не перемяв, действительно охренел ходить тут и без спросу лапать. Поэтому претензия даже не совсем надуманная.

– Ничего я не… – возмущенно вскидывается тот в ответ.

Только после этого выпрямляясь, от цветов отрываясь и наконец-то – наконец-то нахрен! – поворачивая голову в сторону Кацуки. Но, как только натыкается на него взглядом – тут же обрывается самого себя на полуслове. Глаза у него распахиваются шире, а челюсть остается чуть отвисшей из-за так и не захлопнувшегося рта.

Обычно реакция людей на самого себя только веселит.

Обычно.

Сейчас же Кацуки почему-то чувствует, как сам немного напрягается, когда они пересекаются взглядами и в сияющих глазах задрота оседает какая-то нечитаемая буйная, лишь все сильнее разгорающаяся смесь эмоций.

Ну и что дальше? Сейчас он развернется и ломанется в противоположную сторону, сверкая подошвами дурацких красных кроссовок, которым, по ощущениям, где-то несколько веков? Или начнет нервно мяться и придумывать тупые, ненужные оправдания, чтобы свалить? Или вовсе попытается начать оскорблять, потому что и такие идиоты пусть редко, но случаются? Хотя обычно хватает одного угрожающего оскала, чтобы заставить их заткнуться и бежать в спешном порядке.

Но ничего из этого не происходит.

Задрот просто продолжает пялиться на него широко распахнутыми глазами с отвисшей челюстью, когда наконец выдыхает хриплое, мягкое:

– О.

Его реакция – вроде бы, пока что не отрицательная, но и не факт, что положительная – как-то странно действует на Кацуки. Под этим пристальным, пораженным взглядом жар бежит по позвонкам, а выдох сбивается, вырывается более тяжело и чуть рвано. Чтобы избавиться от этого идиотского ощущения, он передергивает плечами, раздраженно тцкает и бросает, прерывая тяжелую, нависшую над ними тишину:

– Ну так что, уже начнешь подсчитывать, сколько ты мне задолжал, или так и будешь пялиться?

Задрот моргает, взгляд становится более осознанным и сфокусированным, он дергается, чуть отшатываясь, пока веснушчатые щеки заливает краской, а из горла вырывается высокий, смущенный звук, за которым следует поспешное и немного паническое:

– Ой! Прости! Я не хотел пялиться! Просто ты… э-э-э…

Пугающий? Стремный? Угрожающий? Горячий, в конце-то концов? – мысленно перебирает возможные варианты Кацуки.

Который отлично знает, что горяч, даже если большинство от него в ужасе – но и те, кто в ужасе, частенько его хотят, так что недостатка в сексе у него нет. Обычно он трахается с омегами или бетами, потому что альфы – уебаны, с которыми лучше вообще дел не иметь. При этом всегда остается сверху.

Не потому, что ему вообще не хотелось бы побывать нижним и принимающим, но к этому просто не тянет с бетами и омегами, среди которых, конечно, также бывают уебаны, и все-таки найти более-менее адекватных куда проще. А с альфами… тянет. Очень. Особенно во время ебаных проклятых течек. Но они все – неадекваты с завышенным ЧСВ и среди них пока что ни разу не встретилось того, кому Кацуки был бы готов подставить зад.

Зато встречались те, которые сами охотно подставляли ему зад.

Ха.

Так что, да, он знает, что горяч, это простой факт и нельзя исключать этот вариант – в продолжении сейчас услышит о себе именно такое описание.

Тем не менее, то, что произносит следом задрот, оказывается неожиданным.

– …впечатляющий, – хрипло выдыхает он.

А Кацуки хмурится. Это просто вежливый аналог всего того, о чем подумал сам? Впечатляюще стремный или типа того? Или все-таки нет? Он по-прежнему не уверен, как воспринимать всю эту очень нетипичную реакцию, значит ли она что-то хорошее или что-то плохое. Потому что задрот все еще здесь и до сих пор не выглядит так, будто собирается бежать, хотя по привычному расписанию пора бы уже. Так что…

…поебать.

Вот прям совсем.

С чего бы ему должно быть дело до того, собирается этот задрот валить или нет? Уж от минус одного уебана с его магазина точно не убудет!

– И, эм… Прости еще за это. За цветы, – продолжает тем временем задрот уже более ровным, спокойным голосом, кажется, немного придя в себя, при этом подходя ближе к стойке, засовывая руки поглубже в карманы и улыбаясь смущенной, виноватой улыбкой, один вид которой бесит Кацуки еще сильнее. – Я засмотрелся и увлекся, мне действительно не нужно было их трогать. Так… Я теперь и правда должен за них всех заплатить?

Вот теперь задрот и впрямь начинает выглядеть немного испуганным, но Кацуки его не винит. Судя по чистой и ухоженной, но потрепанной и изношенной задротской одежде, ему, вероятно, придется как минимум продать почку, чтобы за такое расплатиться.

Но вместе с тем выглядит он и решительным.

Будто уже вознамерился действительно пойти и продать, если придется, но с долгом расплатиться. Пф. Не просто задрот, но еще и нелепый задрот.

Часть Кацуки так и подмывает сказать, что да, должен, просто из принципа, чтобы отдать дань своему мудацкому характеру и полюбоваться ужасом, который наверняка в ответ на такие слова последует. Но эта решительность в задротском взгляде его немало настораживает, а нахрен не нужно взваливать на свою советь груз в виде чужой вырезанной почки, так что раздраженно щелкает языком.

– Не хочу, чтобы ты расплачивался со мной своей ебаной почкой, что за нахуй мне потом с ней делать вообще, поэтому нет, не нужно, – едко хмыкает он, и, как ни странно, но задрот эту шутку-не-шутку, похоже, оценивает, потому что чуть расслабляется и весело прыскает, а когда этот звук приятно оседает на внутренностях, Кацуки спешит твердо и строго продолжить, чтобы избавиться от странного ощущения: – Но после того, как ты столько торчал здесь, что-то купить должен. Только посмей сказать, что притащился сюда только полапать и поглазеть.

Когда задрот оторопело моргает и шумно выдыхает, а только-только схлынувшая со щек краска приливает опять, Кацуки требуется секунда, чтобы понять, в чем тут дело. Но затем до него доходит, как это могло прозвучать со стороны, и он хмыкает:

– На цветы, я имею в виду. Уж не знаю, о чем ты там подумал, извращенский задрот.

– Ни о чем таком я не подумал, – ворчит в ответ задрот голосом на несколько того выше, при этом отводя взгляд в явном смущении, которое не может скрыть, но почти сразу опять смотрит на Кацуки и, прищурившись, недовольно спрашивает, явно пытаясь тему сменить: – Почему ты вообще называешь меня задротом? Ты меня даже не знаешь!

– Потому что ты выглядишь и бубнишь себе под нос, как задрот, – пожимает плечами Кацуки, и указывает пальцем ему в грудину. – Я уж молчу об этой футболке. Ставлю на то, что у тебя весь дом забит каким-нибудь задротским стаффом

– Грубо, – ворчит в ответ задрот, но, тем не менее…

– И все-таки ты этого не отрицаешь, – замечает и скалится Кацуки.

Но задрот опять решает увильнуть от прямого ответа, вместо этого произнося:

– Вообще-то, меня зовут Изуку. Я решил, что, раз тебе так нужно как-нибудь меня называть, то, возможно, ты хотел бы знать.

А Кацуки ловит себя на осознании того, что действительно хотел бы.

Даже очень.

Бесполезная информация… против которой он, к сожалению, ничего не имеет.

Понимание этого немало раздражает его самого, так что, конечно, он не собирается признавать ничего вслух, вместо этого злобно хмыкнул и раздраженно бросая:

– Не представляю, с чего ты это взял, бесполезный Деку.

Не то чтобы Кацуки осознанно собирался придумывать ему какое-то оскорбительное прозвище. Это просто привычка. Все статисты, которые рискуют общаться с ним и называть себя его друзьями, знают, что он никогда и никого из них не называет по именами, только выдуманными прозвищами разной степени оскорбительности. Исключение – только покупатели, потому что это работа и здесь нужно быть серьезным.

Только вот прямо перед ним сейчас как раз покупатель, с которым нужно держать себя в рамках… За исключением того, что с самого его появления все идет по непривычному для обычной работы сценарию и в целом по ебеням.

Так что…

Ага.

Гребаный Деку.

– Обязательно коверкать мое имя? – возмущенно вскидывается задрот… Деку, очевидно, сразу поняв, что это было вполне осознанно, а не просто случайная ошибка, как мог бы решить кто-то еще, и Кацуки, полностью наплевав на все этические критерии того, как нужно вести себя с клиентами, которые еще и ничего вопиющего не сделали – насмешливо скалиться в ответ.

– Ну так я не просил его называть, так что теперь получай то, что заслужил, Деку.

Кто-нибудь другой уже оскорбленно выбежал бы отсюда.

Но Деку?

Деку только неразборчиво бубнит себе что-то под нос и бросает на Кацуки настолько недовольный взгляд, насколько, кажется, вообще способен изобразить, с его-то раздражающе-добродушным, веснушчатым лицом. Ворчливо спрашивает:

– Раз я уже представился, то, может, скажешь мне, как тебя зовут?

Закатив глаза, Кацуки просто молча указывает на бейдж, приколотый к его рабочему фартуку, и когда задрот переводит взгляд туда, то опять вспыхивает смущенной краской, очевидно, осознав свой проеб. Он что, вообще постоянно краснеет, по поводу и без?

Это выглядит… отвратительно.

Точно не очаровательно.

Отвратительно.

Да, именно так и запишите.

Но выражение лица Деку тут же приобретает сосредоточенный вид, он хмурится, присматриваясь к бейджу внимательнее, даже чуть подается вперед, наконец неуверенно, полувопросительно произнося:

– Кач… чан?

Что?

Какого хрена?!

– Тебе что, повылазило, Деку? Ты и правда настолько бесполезный, что даже имя правильно прочитать не можешь? – раздраженно спрашивает Кацуки, и на этот раз вместо того, чтобы опять смутиться, Деку сразу отвечает ему возмущенным:

– Я не виноват, что там неразборчиво расписано!

– Все там разборчиво, просто ты нихрена читать не умеешь, Деку!

– Раз не умею, мог б просто сам назвать мне свое имя, Каччан, – парирует Деку в ответ на яд, при этом выделяя обращение с ухмылкой и легким ехидством, на которое, кажется, вполне способен.

Так что Кацуки злобно выплевывает на это:

– Ты что, теперь будешь так меня и называть, тупица?!

– Раз я правильно называл тебе свое имя, а ты явно его услышал и все равно продолжаешь называть меня то Деку, то задрот, то теперь вот еще и тупица, будет справедливо, если я стану в ответ называть тебя безобидным Каччан, тем более, что ты все равно отказываешься называть мне свое настоящее имя, – упрямо заявляет задрот, складывая руки на грудной клетке, и Кацуки от такого нахальства близок к тому, чтобы по-настоящему взорваться.

Обычно с ним почти никто так нагло и бесстрашно не разговаривает, ну, за исключением разве что все тех же статистов, которые зовут себя его друзьями, да и те знают грань и понимают, когда нужно остановиться до того, как огребут. Но даже им понадобились годы для того, чтобы научиться понимать – несмотря на крики и ругань, никакой реальной угрозы для них нет.

Почти.

По крайней мере, точно не физически, даже если грань переступят.

Так что уж тем более точно никто и никогда Кацуки так не дерзит с первой же встречи!

Даже выебистые альфы, пытающиеся что-то там ему навязывать, довольно быстро понимают, что не с тем связались, и предпочитают свалить. Хотя и пытаются обычно делать вид, что все у них так и задумано и это их собственный независимый выбор, а не трусливое бегство.

Пф.

Но вот Деку смотрит упрямо, решительно и недовольно, выглядя при этом, как какой-то насупившийся бурундук, который, тем не менее, не выказывает ни тени страха, но поди пойми, не потому ли это, что он просто отбитый и без инстинкта самосохранения. Очень на то похоже.

Как бы Кацуки ни был раздражен, во всей этой ситуации и в том, как легко задрот нахальничает с ним, есть что-то… приятное.

Запугивать окружающих одним своим видом, конечно, весело.

Но встретить наконец-то того, что отказывается так легко запугиваться – не так уж плохо. Не так уж плохо препираться с Деку, который, хоть и легко смущающийся задрот, но при этом знает, что и как ответить, не лишен ехидства и дерзости, а потоки яда в собственный адрес с толку его не сбивают.

Осознание всего этого только раздражает еще сильнее, но Кацуки все-таки недовольно выплевывает:

– Кацуки. Меня зовут Кацуки.

Так уж и быть, называя свое имя. Пусть задрот ценит его доброту!

Расплывшись в сияющей улыбке и весь засветившись так, что впору начать беспокоиться о своей сетчатке, Деку жизнерадостно отвечает:

– Очень рад за тебя, Каччан! – опять интонациями делая акцент на обращении.

Вот же… нахальный мудак!

Все равно теперь будет так называть, да? Наверное, до тех пор, пока сам Кацуки продолжит обращаться к нему, как к Деку… а он не собирается прекращать это делать. Еще чего!

Что ж, ладно.

Каччан – так Каччан.

Не станет доставлять удовольствие тем, что опять начнет спорить.

Когда Кацуки ловит себя на том, что уголок губ у него из-за такой вопиющей наглости вздрагивает, то притворяется, будто обращения либо не заметил, либо не придал ему значения, напускает на себя еще более хмурый, суровый вид и спрашивает:

– Ты будешь уже наконец-то что-то покупать, Деку?

– Ой, да, точно! – взбудораженно вскидывается тот, спохватившись и явно только теперь наконец вспомнив, какого хрена вообще в цветочный притащился. – Я не очень разбираюсь в цветах… То есть, совсем не разбираюсь. Но я хотел купить что-нибудь не очень привередливое в горшке. В смысле… э-э-э… Мне нравятся цветы. Очень. Но я, вроде как, либо постоянно забываю их поливать, либо у меня нет на это времени. Так что все заканчивается… плачевно, – морщится и сникает он, выглядя виноватым и пристыженным собственным признанием.

Кацуки не может отрицать того, что испытывает некоторый прилив ужаса при мысли о том, каким именно опытным путем Деку выяснил, что все заканчивается плачевно, и сколько растений пало смертью совсем не храбрых ради того, чтобы до него наконец дошло.

Вот и задрот, который с такой бережностью прикасался к бутонам и так с ними ворковал!

Продавать ему цветом в горшке, который обречен на верную гибель?!

Кацуки не настолько чудовище!

Но это, типа, его работа, так что… блядь.

– Могу посоветовать тебе кактус, чтобы ты мог засунуть его себе в зад, Деку, – ехидно произносит он, и любой другой клиент после таких заявлений точно закатил бы скандал… ну, или попытался бы, если бы хватило смелости и на эту попытку прежде, чем сбежать.

Но Деку даже оскорбленным не выглядит.

Он только фыркает и отвечает:

– Ты со всеми посетителями такой приветливый, Каччан?

– Только с теми, которые бесят меня особенно сильно, Деку, – парирует оскалившийся Кацуки.

– Тогда я по крайней мере могу надеяться на то, что ты обо мне так просто не забудешь, – лучезарно улыбается задрот, явно вообще никак этими словами не задетый, и Кацуки пораженно моргает, глядя на эту идиотскую улыбку, пока в голове у него мелькает оторопелая мысль.

Их перепалка уже перешла ту грань, где превратилась в агрессивный флирт?

Потому что ощущение, что да.

По крайней мере, последние слова задрота определенно прозвучали, как флирт. Вроде бы. Так кажется со стороны. Но Кацуки смотрит в это добродушное, сияющее лицо, и осознает, что, даже если Деку и флиртовал, вряд ли это было осознанно, и стоит сейчас ткнуть его в это носом, как наверняка опять смутится и раскраснеется.

Но он не собирается никуда тыкать.

Потому что сам уж точно не планировал с этим задротом флиртовать и не собирается превращать все происходящее в это. Частично просто потому, что не хочет видеть, как тот примется отмахиваться и открещиваться, утверждая, что сам бы никогда.

Возможно, это выглядело бы забавно.

Но есть подозрение, что забавно не ощущалось бы.

А Деку, подтверждая тот факт, что он вряд ли осознавал, как это сейчас прозвучал, уже спокойно продолжает:

– Ладно, давай кактус. Я, конечно, не собираюсь делать с ним тот кошмар, который ты предложил, но, может, хотя бы это сработает, и он у меня выживет, – фыркает он чуть грустно, а Кацуки в ответ бросает подозрительный взгляд, спрашивая на всякий случай:

– Ты же осознаешь, что даже кактус хотя бы иногда нужно поливать?

– Конечно, осознаю, Каччан! – возмущенно вскидывается Деку. – За кого ты меня принимаешь?!

Когда Кацуки продолжает на него невпечатленно и строго, с еще более показательным подозрением смотреть, задрот чуть сдувается и ворчит:

– …я поставлю себе напоминание об этом на телефоне.

Ну.

Лучше, чем ничего.

Мысленно Кацуки просит прощения у бедного кактуса и все-таки надеется, что его не ждет та же печальная участь, что и его предшественников.

Не то чтобы его надежды когда-нибудь чего-нибудь стоили, ага.

Так что Кацуки отправляется выбирать подходящий кактус. Вообще-то, он собирается подыскать что-нибудь как можно более уродливое и стремное, хотя считает, что все цветы по-своему красивы, просто не все умеют это видеть. Зато прекрасно знает, что большинство его мнение не разделяет и может прикинуть, что именно покажется среднестатистическому покупателю уродливым.

Правда, Деку среднестатистическим точно не назовешь.

Но, тем не менее, Кацуки в любом случае ловит себя на попытке присмотреть что-нибудь такое, что захотелось бы притащить домой и ему самому.

Даже осознав это, не останавливает себя.

Тц.

Бесит.

Вообще-то, ему следовало бы показать имеющиеся в наличии варианты Деку, чтобы тот выбрал сам, чего ему там хочется. Но, кажется, задрот не против, если выбор останется за Кацуки, и когда видит, что он принес – сияет и тут же соглашается купить вообще без вопросов.

Когда этот тупица расплачивается и хватает свой кактус, то внутри появляется какое-то неприятное давление.

Ну вот и все.

Сейчас он свалит и вряд ли еще когда-нибудь сюда заявится. Может быть, Деку и не похож на большинство посетителей, а на все ехидства реагировал дерзостью без тени обиды… Но какова вероятность, что ему захочется сюда возвращаться?

Не то чтобы Кацуки есть до этого дело.

Вообще нет.

Ни на секунду.

Он будет только счастлив никогда больше не увидеть это раздражающее веснушчатое лицо.

Тем не менее, когда Деку задерживается, не спеша тут же свалить, сам Кацуки не спешит его прогонять. Ну, он профессионал своего дела! А задрот, чисто технически, ничего плохого не сделал и не давал хоть сколько-нибудь существенного повода себя взашей гнать.

Где бы был сейчас его магазин, если бы выгонял вообще всех, кто его раздражает? Да тогда в принципе никаких посетителей здесь не было бы!

Так что Кацуки позволяет задроту задержаться по исключительно объективным причинам.

Конечно же.

Очевидно.

Но тот бросает взгляд на часы, морщится.

– Кажется, мне пора, – ворчит Деку, переводя взгляд обратно на Кацуки, но почему-то выглядя так, будто ему меньше всего хочется уходить. – Ну… Спасибо за кактус и теплый прием, – произносит он чуть насмешливо, но без издевки, светло при этом улыбаясь прежде, чем неуверенно, опять полувопросительно добавить: – Может быть, еще увидимся, Каччан?

– Очень надеюсь, что нет, Деку, – отрезает и нагло лжет Кацуки.

На это Деку только фыркает и наконец разворачивается, отправляется к двери. Оборачивается только уже у самого выхода и напоследок сияет улыбкой, взмахивая в прощании свободной рукой прежде, чем наконец выскользнуть на улицу.

Глядя на закрывшуюся за ним дверь, Кацуки почему-то хмурится.

Учитывая, какой действительно охуительно теплый прием Деку здесь получил и тот факт, что он, похоже, даже в обращении с кактусом способен облажаться, вряд ли у него найдутся какие-то причины опять сюда приходить.

Это хорошие новости.

Отличные.

Просто заебись какие.

Хотя, может, как раз возможный летальный исход для кактуса повышает вероятность того, что задрот вернется за еще одним…

Какая нелепая, раздражающая, абсурдная мысль, которая точно не отзывается надеждой.

Тем более, что кактус-то жалко!

Тем не менее, Кацуки ловит себя на том, что следующие несколько дней то и дело, как только слышит звон колокольчика, не просто привычно вскидывает голову, но и чувствует, что на удар-другой сбивается сердечный ритм. А следом за этим приходит и гребаное разочарование, когда он каждый раз видит не знакомую зеленоволосую макушку.

В этом нет никакого смысла.

Кацуки точно не ждет, что Деку опять сюда заявится. Точно не хочет опять его видеть! Все это даже звучит, как чушь какая-то.

Уф.

До чего же раздражает.

Но где-то спустя неделю, когда задрот вполне ожидаемо так больше, конечно же, и не появляется – да будто он здесь кому-то нужен, пф! – то Кацуки все-таки перестает после каждого отзвука колокольчика ждать, что увидит одно глупое веснушчатое лицо, искрящее блеском глаз и яркостью улыбки.

Очевидно, что этого не случится.

Очевидно, что ему это нахрен и не нужно.

Так что, когда дверь открывается, впуская очередного посетителя, он уже ни на что не надеется – хотя и до этого не надеялся, конечно же! Лишь равнодушно поднимает взгляд, немало утомленный уже одним только осознанием того, что опять придется общаться с какими-нибудь придурками.

Нет, Кацуки нравится заниматься цветочным магазином.

Вот правда.

Он бы не делал этого, если бы не нравилось.

Но вот тот факт, что все это сопряжено с потребностью выносить треп всяких идиотов-статистов? Вот это уже куда хуже, только вот и без этого, увы, никуда и никак.

Тем не менее, когда Кацуки наконец видит, кто именно к нему на этот раз сюда заглянул, то замирает. Чувствует, как дурное сердце пропускает удар, но на этот раз куда отчетливее и ощутимее. Что-то внутри вскидывается с легким намеком на гребаное воодушевление, от которого тут же хочется отряхнуться, отмахнуться, притвориться, будто это не его…

Только нихрена не получается.

На этот раз Деку вместо того, чтобы разглядывать цветы и уделять все свое внимание только им, сразу обращает взгляд на него и смотрит сияющими, теплыми глазами, с немного неловкой и неуверенной, но искренней, светлой улыбкой.

– Какой неприятный сюрприз, Деку, – ворчит Кацуки, пытаясь притвориться, будто один вид этого задрота не делает с его внутренностями что-то незнакомое, но совсем не в плохом смысле.

А от того – кошмарное и катастрофическое.

– И я рад видеть тебя, Каччан, – тихо и мягко посмеивается Деку.

– Ты по делу или опять полапать и поглазеть? – хмыкает Кацуки, складывая руки на грудной клетке и пытаясь придать себе как можно более невозмутимый, небрежный вид, пока задрот уже шагает по направлению к стойке.

В ответ он чуть нервным жестом потирает заднюю сторону шеи, улыбается немного шире и, наконец остановившись напротив, пожимает плечами.

Открывает рот, очевидно, чтобы ответить…

Но тут Кацуки осеняет одна мысль – единственная причина возможного возвращения задрота, которая приходила ему раньше в голову. Так что он холодеет, щурится с подозрением и спрашивает уже вполне искренне более резким голосом:

– Только не говори мне, что ты умудрился угробить свой кактус в такие рекордные сроки.

Вообще-то, прошло не так уж много времени с предыдущего его появления. Чтобы угробить за такой период настолько неприхотливое растение, как кактус, нужно было очень, очень постараться. Например, вместо того, чтобы не поливать – наоборот, целенаправленно заливать его водой постоянно так, чтобы бедняга в ней почти плавал, а Деку все-таки не оставляет ощущение настолько тупицы, чтобы таким заниматься.

Да и то, наверное, не получилось бы. Не настолько быстро.

К счастью, задрот смотрит на него с искренним возмущением и выпаливает оскорбленно:

– Эй! Я, может, и безнадежен, но не настолько! Все с кактусом нормально, Каччан. Он чувствует себя просто отлично и передает тебе привет, – последнюю фразу Деку надуто бубнит себе под нос и Кацуки, у которого нет объективных причин для недоверия, ловит себя на том, что не только расслабляется, но и дергает уголком губ.

Тут же трансформирует это движение в оскал, надеясь, что задрот его не заметил и не понял, и язвительно отвечает:

– Тот факт, что ты не только разговариваешь с кактусом, но еще и слышишь, как он тебе отвечает и приветы передает, конечно, тревожный. Но ладно, сойдет и так, – в ответ надутый Деку не выдерживает и смягчается, фыркает, на лицо возвращается его обычная сияющая улыбка, от которой отвернуться бы тут же… только вот это не ощущается возможным.

Вскинув бровь, Кацуки невозмутимо продолжает:

– Ну и что ты тогда здесь делаешь?

Сам не зная, пытается ли на этот раз опять изобразить недовольство таким визитом, или, наоборот, не создать ощущения, будто недоволен, а то ведь вдруг задрот развернется, да и свалит из-за такого очередного теплого приема.

Но его, очевидно, не так-то просто отпугнуть. Потому что недовольным или оскорбленным он не выглядит, когда отвечает:

– О, в общем… Один мой друг увидел кактус и захотел себе такой же. Поэтому вот я здесь.

Хотя в теории объяснение, вроде бы, звучит достаточно логично и относительно здраво, но Деку, произнося это, почему-то опять заливается своей смущенной краской и по итогу отводит взгляд. А Кацуки понимает, что во всем этом есть определенные нестыковки.

Ну, например – почему он просто не сказал этому своему другу, где находится магазин, и не отправил самостоятельно себе кактус покупать?

Это звучит куда логичнее, чем притащиться самому.

Но, тем не менее – вот Деку здесь, а Кацуки не собирается свои мысли озвучивать и тыкать носом в некоторую нелепость отмазки. А вдруг задрота и впрямь просто не осенило, что можно было все для себя изрядно упростить, просто называв адрес, и не тащиться самому? Так что, стоит ему на это указать, как он возьмет и свалит в противоположном направлении.

Почему-то этого не хочется.

Не то чтобы его здесь кто-то ждал, конечно же! Но все-таки…

– Так бы и сказал, Деку, что ты больше по части засовывая кактусом в чужие задницы, чем в собственную, – едко хмыкает Кацуки, и вновь обернувшийся к нему задрот удивленно моргает прежде, чем зайтись хохотом, ярким, громким, заполняющим собой все пространство вокруг, как и сам Деку.

Таким, что сложно этим звуком не заслушаться.

По объективным причинам. Потому что этот гогот, наверное, и на улице слышно! Точно не потому, что нравится этот кошмар слушать.

– Если ты ведешь себя так со всеми посетителями, но я не представляю, как твой бизнес еще не прогорел! – жизнерадостно провозглашает задрот сквозь остаточные, уже гаснущие смешки, и Кацуки раздраженно тцкает.

– Я же говорил, что так веду себя только с теми, кто бесит меня особенно сильно, а ты в этом смысле бьешь все рекорды, Деку.

– О, я чувствую себя таким особенным, Каччан, – ухмыляется и поддразнивающе отвечает этот наглец.

Они так и продолжают препираться, пока Кацуки подыскивает ему еще один кактус, и Деку вновь радостно соглашается с его выбором, похоже, даже не думая потребовать выбрать самому. Всех все устраивает и в таком варианте.

По итогу даже после того, как кактус оплачен и стоит на стойке перед задротом, он опять не спешит уходить, а Кацуки, естественно, опять не спешит его прогонять. Но в этот раз вместо тишины… они так и не прекращают препираться. Сейчас как раз то время дня, когда посетителей бывает мало, так что их никто не прерывает, пока они продолжают стоять и беззлобно переругиваться, переходят на какие-то обычные повседневные темы, находят общие интересы, принимаются бессмысленно спорить ни о чем даже там, где сходятся во мнениях, и разговор течет так легко, будто они знакомы уже годами, а не это всего лишь вторая их встреча.

Кацуки ловит себя на том, что засматривается на улыбку Деку, заслушивается его смехом, то и дело забывается, пялясь в эти идиотские сияющие глаза, и ему приходится каждый раз себя одергивать, усилием воли отводя взгляд.

Сраться с ним оказывается занимательно.

Весело.

Очень даже неплохой способ убить время вместо каких-нибудь книг.

Когда он осознает, что действительно наслаждается присутствием задрота и их разговором, то очень, очень пытается разозлиться из-за этого, нарычать, сбросить наваждение…

Но ничего из этого не выходит.

Кацуки вообще понимает, что ему, вечно оскаленному, оказывается очень сложно злиться, когда Деку смотрит этими идиотскими теплыми глазами и тянет губы в этой идиотской мягкой улыбкой.

Ух.

Как же бесит.

Но в конце концов задрот опять бросает взгляд на часы, морщится и ворчит:

– Мне опять пора, – он даже сникает и теперь уж точно выглядит так, будто никуда идти не хочет, но нужно, придется.

Когда Деку отталкивается от стойки, на которую опирался, и делает шаг назад спиной вперед, глядя неуверенными, мягкими глазами, то Кацуки ощущает, как особенно неприятно зажимает внутренности при мысли о том, что на этот раз задрот уже не найдет причины вернуться.

Так что прежде, чем успел бы себя остановить от такого идиотского порыва, он неожиданно для самого себя выпаливает:

– Если вдруг еще какому-нибудь твоему другу понадобится кактус в задницу, то я все еще буду здесь.

Он может воочию пронаблюдать за тем, как напряжение уходит из плеч Деку, как размывается его неуверенность, как улыбка становится ярче и лучистее, а в глазах из-за такой короткой, грубоватой фразы вспыхивает счастье, предшествующее вырывающемуся из него смешку и поддразнивающему:

– У тебя какая-то странная фиксация на кактусах в заднице, Каччан. Нужно ли мне начать беспокоиться?

– Может быть, это я сам хотел бы кое-что другое себе в задницу от тебя, Деку, – еще неожиданнее для самого себя вдруг хрипло произносит Кацуки, тут же ошарашенно застывая, когда только запоздало осознает, что сейчас ляпнуть и какой у этого… подтекст, мать его.

Но он смотрит на этого задрота, спокойного, улыбчивого, веселого, с его идиотскими глазами, и бицепсами, и плечами, не без некоторого ужаса понимает, что, может быть, впервые в жизни встретил того, от кого и впрямь захотел бы получить кое-что в задницу. При этом вообще плевать, кто он, альфа, бета или омега. Потому что, как ни странно, даже если Деку все-таки альфа – он хоть и раздражает Кацуки, но даже близко не вызывает того презрение, которое обычно вызывают остальные альфы.

Это…

О.

То еще откровение.

А если еще и учесть, что они видятся-то всего лишь второй раз в жизни, а у него уже такие мысли, каких еще не было никогда и ни о ком, то, ну блядь, охуеть просто.

Что теперь с этим делать?

Ничего.

Очевидно.

Игнорировать и притворяться, будто этого нет…

За исключением того, что Кацуки только что ляпнул это вслух, так что притворяться может стать охуеть, как проблематично. Впрочем, очень скоро он понимает, что это стоило того – подтекст явно улавливает и Деку. Ну, или хотя бы близко к тому, потому что он тут же весь заливается краской, издает смущенно-возмущенный, чуть визгливый звук, и начинает представлять из себя настолько уморительное, нелепое зрелище, что Кацуки принимается вовсю с его гоготать.

По крайней мере, благодаря этому он может представить все, как шутку и насмешку – срабатывает и это, потому что задрот вместо прямого ответа или вопросов о том, что за нахрен сейчас было, чуть не пищит смущенно:

– Ты такой грубый, Каччан!

А отгоготавшийся Кацуки решает притвориться, будто его собственного предыдущего неловкого комментария вовсе не было, и насмешливо бросает в ответ:

– Зато у меня есть кактусы, Деку.

У все еще заливающегося краской задрота дергается уголок губ, глаза искрят весело, согревающе и так до катастрофического залипательно, хоть он и явно пытается выдержать серьезное выражение лица, когда кивает и отвечает:

– Это аргумент, – но затем все-таки прыскает прежде, чем расплыться в улыбке и тепло сказать: – Жаль, что мне правда нужно идти. Увидимся, Каччан.

Зато на этот раз он звучит уже чуть уверенней прежде, чем, не дожидаясь ответа, наконец все-таки отправиться твердым шагом к выходу и выскользнуть за дверь, в которую Кацуки продолжает нелепо все пялиться, пялиться и пялиться.

Даже когда Деку уже исчезает.

Немного обреченно думает о том, что его первое появление на пороге собственного магазина действительно было предвестником катастрофы.

С которой теперь придется как-то справляться.

Деку возвращается.

А потом еще раз.

И опять.

Он продолжает скупать кактусы и суккуленты для своих вроде как друзей, но Кацуки понимает, что, даже если это звучит все более нелепой отмазкой, эти самые мифические друзья, похоже, и правда существуют. Потому что, хотя задрот и жутко смущается, явно и сам осознавая – мог бы просто отправлять их самих покупать то, что ему нужно, но быстро становится ясно, что лжец из него отвратительный.

А он явно не лжет, когда своих друзей упоминает.

Более того, еще и готов с искренним восторгом трепаться о них чуть не часами, что немало раздражает, между прочим.

Иногда Деку покупает что-нибудь и для себя, а пару раз и вовсе забывает, что он, технически, всегда приходит по вполне обоснованным причинам и… не покупает ничего. Но Кацуки, решив проявить чудеса охуеть какой тактичности, не указывает на этот факт.

У него есть подозрение – если задрот платит за все это из собственного кармана, а следом так и продолжит скупать все кактусы, то скоро ему останется только этими кактусам и питаться.

Ни на что больше не хватит денег.

Так что пусть себе забывает. Только потому, что жалко оказавшиеся в опасности быть сожранными кактусы, конечно же!

Хотя иногда он покупает и что-нибудь еще, утверждая, что его друзья в обращении с цветами получше будут, чем сам задрот, и хотя Кацуки поглядывает подозрительно, но ладно, так уж и быть, раз Деку способен объективно оценивать собственные способности сохранить растение живым.

То, наверное, способен объективно оценить и чужие.

При этом мимо внимания не проходит тот факт, что на срезанные цветы Деку всегда только смотрит, но никогда не даже не заикается о том, чтобы их купить.

Почему так?

Вопрос.

Так что Кацуки в один из дней все-таки предлагает:

– Если ты настолько безнадежный, что у тебя даже кактус способен высохнуть…

– Все из тех, которые остались со мной, до сих пор вполне живые и прекрасно себя чувствуют, продолжают передавать тебе приветы, Каччан! – тут же уже знакомо возмущенно вскидывается Деку, но Кацуки игнорирует его, продолжая мысль:

– …но при этом тебе нравится пялиться на цветы, то почему не покупать хотя бы иногда срезанные?

Да, это не то чтобы дешевое удовольствие, конечно, но есть и относительно недорогие, при этом очень красивые, и временами Деку вполне мог бы себе это позволить, если захочет.

Только вот почему-то задрот сдувается, вздыхает и отвечает:

– Наверное, это прозвучит глупо, – немного смущенно начинает он, и Кацуки неприкрыто закатывает глаза, едко хмыкая:

– Все, что несет твой задротский рот – глупо, так что не парься. Жги.

– Комплименты Каччана всегда такие своеобразные, – ворчит Деку с улыбкой, но пожав плечами все-таки поясняет: – Просто это кажется мне очень грустным – наблюдать за тем, как срезанные цветы увядают, и покупать их только для того, чтобы посмотреть на это, а потом выбросить. Растения в горшках зацветут снова, но эти – нет.

Может, и глупо, но Кацуки вполне понимает мысль.

Не совсем согласен, но понимает.

Хорошо, что Деку не начал заливать что-то о том, насколько это жестоко, срезать цветы только для того, чтобы продать и посмотреть, как они умирают, или еще какая хрень. Некоторые скатываются в такую ерунду и бессмысленное чтение моралей, а Кацуки терпеть такое не может. Сами бутоны умрут и завянут в любом случае, при этом даже сильно дольше не продержаться непосредственно на цветке, а так хотя бы порадуют своим видом большее количество людей, которые смогут увидеть их красоту.

Вот срезать полностью растение, которое еще могло бы цвести и расти, только чтобы порадовать себя или кого-то ненадолго – это действительно жестоко, или, например, срывать их с общественных клумб, но тут уже просто мудачизм и другая история.

Так что в целом Кацуки не заморачивается с такими вещами, за исключением ситуаций такого рода.

Но логика в словах Деку все-таки есть

Это действительно немного грустно – смотреть на то, как равнодушно выбрасываются в урну увядшие цветы, или, тем более, когда приходится выбрасывать их самому, потому что продать вообще все удается редко. Но Кацуки всегда старается впихнуть кому-нибудь остатки тех цветов, которые скоро завянут, чтобы они радовали хотя бы недолго.

А учитывая, что Деку явно мягкотелый придурок с до неадекватного большим и теплым сердцем, от него нужно было бы чего-то такого ожидать.

– Это и правда глупо, – пожимает плечами Кацуки, и Деку только хмыкает без тени обиды, будто именно этого и ждал, так что он все-таки считает нужным в целом объяснить и остальные свои мысли вслух: – Они скоро завянут в любом случае, срезать их или нет, и если не могут порадовать своим видом всех на какой-нибудь клумбе или в цветочном горшке, то лучше уж осторожно срезать так, чтобы не задеть само растение. Но..ю Я понимаю. В каком-то смысле. То, как они вянут, действительно не самое приятное зрелище, – все-таки признает он.

У Деку приподнимаются в удивлении брови, и он тихо выдыхает:

– О. Я не ждал никакого продолжения после слова глупо, – и задрот мягко, тепло улыбается: – Твои слова действительно имеют смысл, Каччан. Мне нравится приходить сюда и смотреть на цветы, но я не хочу видеть, как они вянут у меня дома.

– Ага, напомни мне еще раз, что ты приходишь сюда только полапать и поглазеть, – хмыкает Кацуки, и задрот едва различимо ворчит себе под нос, бросив на него странный взгляд:

– Получается только глазеть, но не лапать.

У Кацуки дергается уголок губ – он не уверен, что в этих словах действительно есть тот подтекст, который он уловил, или что Деку этот подтекст сам понял. Но прозвучало все равно… Хм. Тем не менее, он делает вид, что не расслышал, и переспрашивает:

– Что-что ты там вякнул, Деку?

Конечно же, задрот ту же заливается краской, похоже, и правда только запоздало понимая, что сказал и как это со стороны звучало.

Следом смущенно пищит:

– Говорю, спасибо, что позволяешь пялиться и, э-э-э, лапать. Знаешь, я тут понял, что мне уже пора. Прямо срочно. В эту же секунду.

Кацуки бросает взгляд на часы – Деку всегда приходит в приблизительно в одно время и в одни дни недели, как раз когда магазин пустует, и сейчас до того момента еще осталось немало. Тем не менее, смущенный задрот спешно ретируется под аккомпанемент гогота, доносящегося ему в спину.

Что-то внутри сжимается трепетно, и от кошмарно и страшно.

Он так и продолжает в магазин Кацуки таскаться.

Это… неплохо.

Ладно, чуть лучше, чем просто неплохо.

Или, может быть, все-таки намного лучше, чем просто гребаное неплохо.

Деку забавный, искренний, вечно смущающийся по поводу и без, хихикающий, смеющийся во весь голос, он кажется добродушным концентратом ебаного света, но и ехидничать умеет, всегда зная, что ответить на ядовитые реплики Кацуки.

А еще он, ну, весьма приятен глазу, приходится это признать.

Бесполезно уже это отрицать, учитывая, как собственный взгляд вечно к нему прикипает и отказывается так легко отлипать.

Проходят дни, дни стекаются в недели, недели начинают дорастать до месяцев, а задрот так и продолжает сюда регулярно таскаться и Кацуки все еще не может понять, перед ним альфа или бета. Хотя это действительно не имеет значения – если Деку все-таки окажется альфой, то это просто будет первый встреченный им альфа, которого можно назвать адекватным.

Нет, вслух-то он продолжает показательно вещать о том, как задрот его бесит, потому что действительно бесит, просто в каком-то удивительно положительном смысле. Он придурок, с этим не поспоришь, но при этом… хороший придурок, свой придурок, не тот придурок, которому по-настоящему хочется уебать, потому что урод какое-то, а тот придурок, что из-за которого Кацуки все сложнее сдерживать улыбку, глушить смех и не пялиться на него постоянно.

Хотя стоит признать и то, что, если задрот альфа, то его умение сдерживать феромоны и контролировать себя поражает – за все время не получилось своим всегда точным нюхом даже намека на них уловить. Все так и вопит о том, что он бета… кроме собственного гребаного нутра.

Но не важно то, кто Деку.

Важно только то, насколько Кацуки к нему тянет.

Это сложно отрицать, тут должен быть самообман слишком уж большой мощи, ему недоступной. Тем более что это вообще огромная редкость для него, чтобы к кому-то тянуло, тем более настолько сильно.

Так что да, тянет.

Но ничего невероятного, все вполне в гранях терпимого. Может, Кацуки даже предпринял бы попытку подкатить и попытать удачу, если бы не два ебучих но.

Во-первых, он не уверен, тянет ли задрот в ответ.

Иногда кажется, что тянет, прям очень: он то засматривается на Кацуки, то краснеет и смущается перед ним, то ляпает какую-нибудь слишком похожую на флирт чушь, а потом краснеет и смущается еще сильнее, когда осознает, что именно сказал.

Но за месяцы их знакомства стало понятно, что Деку в принципе легко смущается, вечно вовсю краснеет, и плохо фильтрует то, что несет. Одно только его вечное бухтение под нос чего стоит, в большинстве случае он не только свое бормотание не контролирует, но даже его не замечает и очень удивляется, если на это указать. Так что все имеющие признаки не обязательно что-то значат, увы. Похоже, что он вообще со всеми такой – постоянно краснеющий запинающийся задрот.

А то, как Деку иногда пялится на Кацуки… сложно понять, что эти взгляды значат. Любопытство? Восхищение? Интерес? Ничего из этого не обязательно должно вести к романтическому или сексуальному влечению.

Вопрос еще и в том, а понял ли он уже, что скалящийся, ехидный бугай перед ним – это омега.

Если понял, то ничем не выдал.

Обычно Кацуки не скрывает свой пол. Конечно, он и не ходит, не орет на каждом углу об этом, но гордится тем, кем является, и не собирается прятать эту часть себя, всегда заявляет о себе гордо и громко, широко, с вызовом скалится, мол – хватит у кого яиц что-то мне по этому поводу сказать?

Конечно же, яиц ни у кого не хватает.

Ну кто бы сомневался.

Ха.

Он оставил далеко позади, в прошлом ту часть себя, которая это презирала. Как и большинство мальчишек, в далеком детстве Кацуки мечтал стать альфой, был уверен, как и все окружающие люди, что именно им окажется. Тогда альфы представлялись ему действительно крутыми, благородными, заслуживающими всего того восхищенного трепа, который их преследует.

А потом, достигнув положенного для проявления вторичного пола возраста, выяснил, что он – омега.

Сказать, что это было разочарование – ничего не сказать.

Если альфы его восхищали, то омеги казались мусором, ничего не стоящими отбросами – именно так, увы, к ним относиться по большей части мир, а собственных мозгов еще не хватало, чтобы понимать, какая это хрень. Вспоминая об этом, Кацуки совсем собой не гордится тем, как мыслил тогда, и был бы не против вернуться в прошлое и напинать себе, чтобы дошло пораньше.

Тогда ему казалось, что, раз он омега – то все.

Жизнь кончена.

Больше ничего хорошего с ним уже не произойдет. Можно хоть прямо сейчас из окна выходить. Никакие поддерживающие слова родителей – или поддерживающие слова отца и крики Старой карга, если быть совсем точным – не помогали с этим справиться. А вот что помогло – так это, как ни странно, тот факт, что весь мир разделял одном мнение с Кацуки.

Все, он – это уже потрачено. Как омега ничего в этой жизни значить не будет. Только как придаток к альфе и дырка для его члена.

Именно это пробудило в нем внутреннюю злость, упрямство, желание доказать, что мир неправ. Но поначалу Кацуки все еще омег в целом презирал, просто собирался наглядно продемонстрировать, что он лучше остальных и не будет таким же отбросом, как и они. Это постепенно, пока учился принимать себя и противостоять миру, начал по-настоящему общаться с другими омегами, а не просто презрительно скалиться в их сторону – действительно начало доходить, что они ничем не отличаются от остальных людей в плане ума и способностей.

Конечно, сама природа в каком-то смысле восстала против них, организовав куда больше испытаний, чем бетам или, тем более, привилегированным альфам. Одни только течки чего стоят, пытка же гребаная. Да и большинство из них действительно физически более хрупкие, слабые, и многие, как ни пытаются, каких-то стоящих мышц накачать не могут.

Так что живется омегам сложнее, чем альфам или бетам.

А в остальном они ничем, ничем не хуже. Конечно, и среди них встречаются придурки, Кацуки не собирается это отрицать. Но среди кого их нет?

Поэтому теперь Кацуки действительно гордится тем, кем является.

В каком-то смысле рад, кто не оказался альфой – этим уебком, конечно, живется куда легче, но он не может с уверенностью сказать, что, если бы сам был в их числе, то не оказался бы таким же уебком, до которого так и не дошло бы, как обстоят дела в реальности. Есть немалая вероятность, что считал бы себя таким же невъебенным королем мира, как и остальные альфы-уроды, а к омегам продолжал бы относиться, как к грязи. У него попросту могло не оказаться причин, чтобы все переосмыслить.

Зачем, если и без этого вполне удобно и комфортно живется, верно?

Эти мысли вызывают в нем тошноту.

Конечно, Кацуки все еще не выносит гребаные течки и отлично обошелся бы без этого, но и их с течением времени научился контролировать, потому что в пизду эту гребаную природу, наградившую такой хуйней. Это не делает ни его, ни остальных омег хуже бет или альф – просто данность, которую они не выбирали и которую не могут убрать, даже если хотят.

Но впервые Кацуки чувствует неприятное давление внутри при мысли о чужой реакции на такие новости.

О реакции Деку.

Он отлично осознает, насколько нетипичен – стереотипы, конечно, остаются стереотипами и нельзя судить по ним целую категорию людей, будь то омеги, беты, альфы, или кто-либо в принципе. Но они все-таки появляются не на ровном месте.

Так что большинство омег – это действительно хрупкие, миленькие, томные существа, нуждающиеся в защите. Некоторым из них хватает смекалистости использовать это в свою пользу.

Очевидно, что Кацуки не хрупкий, не миленький и не томный, да и сам кого хочешь, блядь, защитит.

А потом догонит – и еще раз защитит арматурой по голове, если его довести, ибо нехуй, хули. Кому еще нести добро и причинить справедливость в этом уебском мире, если не ему?

Ха.

Так что он – это груда мышц, аура угрозы, постоянные оскалы. В нем очень, очень редко кто-нибудь сам может распознать омегу, а если такое и случается, то либо в том редком случае, когда Кацуки случайно выпускает феромон, чего уже не случалось очень давно, либо когда делает это намеренно, чтобы до какого-нибудь еблана дошло, с кем имеет дело, и это не нужно было озвучивать. Только наслаждаться реакцией.

В ахере от того, что он – омега, остаются все.

Все.

При чем, обычно это ахер совсем не в приятном смысле, зато и Кацуки всегда им наслаждается и с мрачным весельем хохочет, глядя на чужие охуевающие рожи.

Но Деку…

Из всех их уже случившихся разговоров можно сделать вывод, что он, наверное – самый не подверженный влиянию стереотипов человек из всех знакомых Кацуки, включая, в общем-то, и его самого. Только вот это все равно не гарантирует, что задрот отреагирует положительно, поняв: вот эта угрожающая груда мышц перед ним – омега.

До сих пор ему всегда, всегда было плевать на чужую реакцию.

Теперь вот – не плевать.

Блядь.

Он все еще не собирается себя стыдиться и не пытается намеренно что-то скрыть от Деку, просто… Ну, разговор об этом не заходил, чо. Задрот вот и сам до сих пор свой вторичный пол не назвал! Ну это даже странно было бы, если Кацуки вдруг ни с того, ни с сего заявил…

…я омега, хули.

Хочешь меня трахнуть?

Ну, можно было бы, конечно, без второго предложения. Но как же без второго, если к этому все сводится, а? Он впервые встретил того, от кого этого по-настоящему хотел бы. Не только телом, которое из-за всей этой омежьей хуйни иногда невероятно бесит тем, как начинает требовать альфачий член в себя, особенно во время течки – хорошо, что Кацуки отлично умеет себя контролировать, так что может это подавлять. С течкой сложнее, но и тогда он вполне научился свои порывы сдерживать даже без того, чтобы запирать себя дома.

Но на этот раз дело не только в теле, дело в мозге, который обычно как раз подавлять помогает, а на этот раз сам задрота хочет. Полностью осознанно. Добровольно.

Так, что преодолевать это и не хочется.

Поэтому получить иди-ты-нахуй-но-не-на-мой в такой ситуации было бы не очень-то приятное.

Есть и второе но, которое в каком-то смысле следствие первого – если выяснится, что Деку все-таки его не хочет, это может разрушить то подобие дружбы, которое между ними за эти месяцы установилось.

А Кацуки не хочет, чтобы оно рушилось.

Он по пальцам одной руки может пересчитать тех людей, которых способен по-настоящему выносить, и задрот в рекордные сроки без каких-либо проблем вписал себя в этот список. Так что ему, вроде как, нравится эта ебаная дружба, нравится общаться и спорить с Деку, подкатывать его, смешить, смущать и любоваться тем, как заливаются краской веснушчатые щеки.

Потерять все это совсем не тянет.

Так что Кацуки притворяется, будто никакого влечения нет и продолжает дружить с задротом гребаную дружбу.

Это охуительно и пыточно в одинаковой степени.

Да пошло оно все, а!

До сих пор так выходило, что в то время, когда задрот к нему заглядывал, других посетителей не было, потому что он каждый раз приходит в одно время, когда как раз магазин пустует. Так что даже легко получается подстроить расписание собственных смен под него…

То есть, не подстроить, конечно. Стал бы Кацуки такой хуйней страдать, пф!

…ладно, стал бы.

Именно это и делает, но никому не нужно знать.

Но на этот раз он приходит в очень нетипичное для себя время – хорошо еще, что на смене все равно оказывается Кацуки. Они до сих пор так никогда и не пересекались за пределами магазина, так что, если бы проебал приход Деку, это было бы… никак. Похуй, вот вообще. Абсолютно.

Да кого он обманывает?

Охуеть, как обидно было бы потерять даже пару минут общения с раздражающим задротом.

Проблема в том, что на этот раз он заявляется как раз в разгар рабочего дня, когда посетители то и дело мелькают в магазине. Когда приходит первый, Кацуки мысленно матерится и хмурится, думая, что Деку сейчас откланяется и уйдет, раз нужно от разговора с ним отвлечься. Но тот лишь с вежливой улыбкой отходит в сторону и терпеливо ждет.

Потом это повторяется и во второй раз.

И в третий.

По итогу им толком и пообщаться не удается, стоит только разговориться – и тут появляется кто-то еще, так что Кацуки в какой-то момент уже ощущает себя близким к тому, чтобы начать убивать. Но, тем не менее, остается пасмурно вежливым – если он будет срываться каждый раз, когда кто-то или что-то выводит из себя, то с магазином придется попрощаться.

– Так ты, оказывается, все-таки умеешь быть вежливым с посетителями, – наконец, добродушно ворчит Деку, когда дверь закрывается за очередным клиентом.

А Кацуки только тогда запоздало осознает, что это, похоже, вообще первый раз, когда задрот видит его за работой, общающимся с еще каким-нибудь покупателем. Вот такое невероятное совпадение, вот настолько в каком-то смысле, оказывается, раньше везло.

Поразительно, что наконец-то хоть в чем-то везло. Обычно это не о нем.

Но теперь все ебаное везение и закончилось, да?

Хотя эти слова произнесены привычно весело и жизнерадостно, он уже знает Деку достаточно, чтобы уловить легкий оттенок неуверенности и, может быть, даже чуть-чуть обиды в нем, из-за чего бросает на него недоверчивый взгляд с вздернутой бровью.

– Кажется, я уже упоминал и не один раз, что такой я только с теми, кто особенно меня бесит, – констатирует Кацуки очевидное.

Ну, при этом не совсем правдивое.

Потому что на деле Деку давно уже его не бесит по-настоящему, или, может, вообще не бесит никогда. Тут скорее раздражение в его адрес вызвано как раз тем, насколько рядом с ним комфортно и настолько мощно к нему тянет, а отсюда и вечное ехидство.

Так что, технически, это, пусть не полностью правдиво, но и не полноценная ложь.

Действительно бесит, просто не бесит-бесит, а по-хорошему-бесит.

Ему казалось, Деку уже должен был это понять.

Нет буквально никого больше, с кем Кацуки общался также, как и с ним, да и едкие реплики в его адрес уже даже отдаленно злобой не отдают.

– Но если ты хочешь, чтобы я был с тобой таким же формально-вежливым, как и с остальными бесполезными статистами, – продолжает он монотонно и чуть холоднее, возмущенный такой задротской непонятливостью, – то только скажи, конечно, тут же исполню.

– О. Так я и правда особенный? – до оскорбительного удивленно спрашивает Деку с округлившимися глазами, и Кацуки раздраженно тцкает.

– Альтернативно одаренный придурок ты, который бесит меня так, как никто и никогда не бесил.

Что в переводе значит что-то вроде…

…естественно особенный, ты, тупица, мог и сам понять.

Кажется, Деку уже достаточно неплохо изучил… каччановский? Как-то так он сам это назвал бы? По крайней мере, если судить по тому, как он расплывается в широкой улыбке и начинает сиять, то переводит и понимает посыл правильно.

– Если когда-нибудь ты станешь со мной формально-вежлив, я всерьез начну беспокоиться, Каччан, – весело отвечает Деку, но, шутки шутками, а…

– Хоть одна здравая мысль, вытелевшая из твоего поганого рта, Деку, – ворчит Кацуки.

В ответ задрот хохочет. Звук, который уже по праву признан лучшим из всего, что когда-либо приходилось слышать.

Что, кстати, само по себе немало раздражает.

Так что, в целом, все идет хорошо.

Ну да, есть это гребаное нереализованное притяжение, которое приходится изо всех сих игнорировать…

Но все-таки хорошо идет.

До тех пор, пока не перестает.

А все эта ебучая течка, как же Кацуки эту хрень лютейше ненавидит.

Хотя он еще не самый безнадежный и ужасный случай, сейчас его течки обычно проходят достаточно мирно, он даже без таблеток не теряет голову и не несется искать альфачий член, а под таблетками и его феромоны притихают, так что окружающие даже в большинстве случаев не понимают, что происходит.

Обычно Кацуки в и этот период спокойно живет себе свою жизнь дальше, даже на работу ходит.

В прошлом было у него несколько течек, когда приходилось запирать себя и стирать себе ладонь чуть не кровавых мозолей об член, но с тех пор все устаканилось и Кацуки более-менее в порядке, хотя все равно ненавидит это время. Да, он может себя контролировать, но все равно постоянно тянет в альфачем направлении, даже под таблетками голова остается мутной, тело вялым, да и вообще расхождения между желаниями разума и тела, тот факт, что тело то и дело норовит выйти из-под контроля разума – немало напрягают.

Так что Кацуки действительно отлично обошелся бы и без этой хрени.

Тем не менее, он отлично знает, что есть омеги, у которых все куда, куда хуже, а для него это относительно мирное время.

По крайней мере, было.

До недавних пор.

Раньше его желание когда-либо в принципе, и во время течки в частности, никогда не было направлено на кого-то определенного. Ну да, периодически Кацуки трахается с кем-нибудь, но никогда во время течки, да и это для него больше сопряжено со снятием стресса и возможностью немного расслабиться, отпустить накопившееся напряжение, чем с удовольствием.

А то, как ебланскую омежью сучность тянет насадиться на альфачий члена во время течки – так это всегда абстрактно, обезличено, предполагаемый альфа никогда не обзаводится для него определенными чертами лица или, тем более, личностью.

Ну, или, опять же – не обзаводился прежде.

Потому что на этот раз, когда Кацуки просыпается и ощущает в теле знакомый жар на несколько дней раньше положенного, у него в голове сразу возникает вполне определенный образ.

Деку.

Деку.

Деку Деку Деку

Гребаный, да чтоб его, Деку!

А обычное притяжение к нему в несколько гребных раз усиливается, при чем, омежьей сучности Кацуки на этот раз вообще поебать, альфа тот, бета или омега – хотя что-то глубинное все еще уверено, что перед ним альфа.

Он просто хочет задрота.

Отчаянно хочет.

Хочет трахнуть себя его членом.

Хочет пойти, отыскать его, прижать к гребаной стенке и заполучить то, о чем думал еще, наверное, с первой же их гребаной встречи – потребовать трахнуть самого Кацуки. Если в обычное время такая жажда контролируется достаточно легко, то сейчас это становится намного, намного сложнее.

Но и на этом проблемы не заканчиваются.

Потому что в этот раз течка оказывается куда сильнее, чем та, которая уже стала привычной. Даже после таблеток желание остается слишком ощутимым, жар в теле слишком отчетливым, а голова слишком мутной, и у Кацуки появляется неприятное подозрение, что это, возможно, может быть первый за охренеть какое долгое время случай, когда он не полностью уверен, что ему удастся скрыть свои феромоны даже под таблетками.

Бля-я-я-я-ядь.

Только этого ему и не хватало! Да какого ж хрена?

Может быть, это просто какой-то сбой? Или дело все-таки в Деку и в том, как к нему тянет? Этот гребаный тупой задрот что, настолько запал во внутренности Кацуки, что теперь даже привычный ход течки ему рушит?

Просто охренительно.

А отвечать за последствия будет, а?!

…хм, а ведь звучит вполне себе. Пусть бы ответил. Такой вариант был бы не так уж и плох.

До сих пор он никогда и ни с кем не проводил течку, только с собственной правой рукой, но вот с этим задротом – точно провел бы. Может, все-таки отыскать Деку и поставить его перед фактом – натворил дел одним своим существованием, и появление на собственном горизонте, теперь отвечай за последствия, уебок?

Учитывая, какой он совестливый и правильный – может, и ответил бы.

Хотя…

Как раз учитывая, какой он дохрена совестливый и охуительно правильный, но наверняка отвечать не стал бы, насколько бы сильно его самого ни тянуло к течному омеге. Напоил бы таблетками, укутал в одеялко, накормил, сходил в душ, стирая себе руку об член и член об руку, а потом вернулся бы, чтобы заботиться и возиться с ним дальше.

Так что нут пришлось бы брать ситуацию в свою руки. Самому седлать и провоцировать на то, чтобы валил и трахал.

Валил и…

…и какого хрена? О чем Кацуки думает вообще? Каким образом до такого жалкого образа мысли вообще докатился?!

Не хватало еще стать одним из тех ебланов-омег, которые используют течку, чтобы охмурить какого-нибудь приглянувшегося альфу! Вот это – точно нет! Ни за что! Он вздрагивает, раздраженно рычит на самого себя, отбрасывает все лишнее от себя подальше. Злобно и разъяренно.

Только.

Этого.

Не.

Хватало!

В голове мелькает здравая мысль, что, возможно, стоило бы остаться сегодня дома, проблем с тем, чтобы его подменили, точно не было бы.

Но врожденное упрямство и гордость перекрывают собой здравый смысл.

Потому что – а с хрена ли он должен менять свой привычный распорядок из-за какого-то там Деку?! Кацуки годами спокойно ходил себе на работу и учебу во время течек и у него никогда, никогда не возникало никаких проблем. Даже если вдруг – а вероятность этого низка – феромон и пробьется и кто-нибудь поймет, что у него течка, он в состоянии за себя постоять. Тот, кто решит сунуться – сам виноват, он снимает с себя всю ответственностью за чужую набитую рожу.

Его ведет только по Деку, которого сегодня быть в магазине не должно, а в том, что ни по кому больше так не накроет, Кацуки уверен. Если же кто-то попытается к нему полезть… ну, кулаки все еще при нем, земля железобетоном тому альфе, который рискнет.

Так что на работу он все-таки отправляется.

Это оказывается ошибкой.

Постоянная слабость, туман в сознании, кроющие мысли о Деку-Деку-Деку, от которых попробуй избавиться. Этот уебок просто отказывается убираться из головы! Кацуки глушит таблетки выше предписанной нормы – что, вообще-то, хреновая идея, и все-таки от одного раза серьезных последствий быть не должно, учитывая, что обычно так не делает. Но даже это помогает мало. Его все сильнее тянет пойти и найти этого тупого задрота, но он все-таки кое-как держится.

Держится.

Держится аж гребаных полдня, держит феромон в узде, остается с посетителями охуеть, каким вежливым и хорошим.

Пока наконец не выдерживает и…

…и открывает папку на телефоне, где у него хранятся фотографии Деку.

Да, Кацуки осознает, насколько это ненормально, что у него вообще есть такая папка, но, справедливости ради он должен заметить, что задроту ее существование очень даже известно – никогда и не пытался скрываться, фотографируя его. Немало поржал, когда подлавливал в кадр тот момент, когда этот тупица начинал краснеть и смущаться, заметив, что его фотографируют.

Правда, стоит также уточнить, что Деку уверен – это коллекция исключительно стебных фоток, эдакая папка компромата, источник возможного шантажа.

Конечно, там действительно есть и такие.

Те же моменты, где задрот смущается и краснеет, или где зевает, например, или где у него особенно забавная рожица, подловленная в секунду, когда нескончаемо болтал, или где он клюкает носом за стойкой Кацуки, почти засыпая. Уйма прочих в таком духе.

Но есть и другие.

Где Деку улыбается, где с задумчивым, мягким выражением гладит бутон цветка, где запрокидывает голову, разминая шею и открывая вид на острый кадык, где трогательно щурится, вовсю хохоча.

Такие, которые для компромата совсем не подойдут.

А вот для любования?

Очень даже.

Вообще-то, Кацуки открывает эту папку с исключительно благими намерениями – думая, что, может, если попялится на Деку, то острое, грызущее нутро желание, направленное на него, перестанет быть таким острым и отчетливым.

Он должен был знать лучше.

Конечно же, все срабатывает точно наоборот.

Стоит ему даже на экране телефона заглянуть в сияющие зеленые глаза; отследить плавный изгиб шеи с острым кадыком; попялиться на едва проступающую на скулах щетину, вдруг ощутив особенно острое желание почувствовать ее на внутренней стороне своих бедер; залипнуть на теплой, мягкой улыбке, пропадая в жажде попробовать ее на вкус…

Бля-я-я-я-ядь.

Вот тогда-то Кацуки и понимает, что попал.

Он плывет, сознание мутнеет, потребность отыскать Деку и припереть к стене становится такой оглушительной, что бороться все сложнее и сложнее. Но ему все еще под силу соображать в достаточной степени, чтобы понять – ну нет, с работой на сегодня хватит, надо валить. Все-таки нужно было изначально наплевать на свои гребаные принципы, гребаную гордость и вообще сегодня не приходить. Плевать даже на то, чтобы его подменили, просто закроет магазин и нахуй, от половины дня ничего катастрофического не случится.

Ну все, поря уходить.

Так что Кацуки как раз разбирается с остаточными делами, собираясь воплотить эту здравую идею в жизнь…

Когда слышится отзвук колокольчика, а он вскидывает голову и тут же морщится.

Блядь.

Да пошло оно все нахуй!

Ему не требуется ни секунды лишнего времени, чтобы сходу понять: два гогочущих, щерящихся еблана, которые только что ввалились – это альфы, его обостренный во время течки нюх легко это улавливает.

Ладно.

Сходу послать потенциальных покупателей – не вариант, эти уебаны наверняка начнут спорить и выделываться, свою альфачность выпячивать, а из-за этого только придется лишнее время потратить на препирательства. Так что надо просто разобраться с ними и вот тогда тут же валить…

Проблема вот в чем – их гогот обрывается, а взгляды обращаются на Кацуки резко, как по команде, и на губах тут же расползаются похабные ухмылки и глаза загораются хищным, тошнотворным блеском.

Блядь.

Да блядь же!

Только запоздало до него доходит, что, пока пялился на фотки Деку, совсем перестал себя контролировать и все помещение теперь наполнено путь не очень сильным, но очень характерным и говорящим запахом феромонов течной омеги.

Просто заебись.

Господиблядьбоже. Почему Кацуки не мог просто в кои-то веки прислушаться к здравому смыслу и изначально остаться дома? Насколько тогда все было бы охренительно проще! Теперь еще и с двумя уебками разбираться, охуительно.

– Так-так-так. А кто это у нас здесь? – начинает один из них, скользя к стойке ближе, пока второй подхватывает:

– Какой… нетипичный омега.

– Если бы не течка, принял бы тебя за альфу, наверное.

– Но как нам повезло так вовремя сюда заглянуть, а?

– Ты, конечно, не в моем вкусе.

– Да и не в моем.

– Фу, даже мерзковато на такого омегу смотреть.

– Но мокрая течная дырка есть мокрая течная дырка, главное, лишний раз не задумываться, какое мускулистое чудище к ней прилагается.

– А твоя течка отлично в этом поможет.

– Мы уж хорошо тебя обслужим.

– Судя по твоему виду, ты должен быть очень… выносливым.

– Это нам на руку.

Следом эти двое, явно мнящие себя охренеть, какими остроумными и пиздатыми, просто верхом гребаного соблазна для течного омеги – принимаются вовсю ржать, пока Кацуки презрительно морщится. За свою жизнь он уже наслушался о том, насколько это мерзко, что он, вот такой огромный, мускулистый и опасный – вдруг омега. Некоторым даже хватало мозгов ныть о том, что мысль о нем на чужом члене попирает их бедное чувство прекрасного, а некоторые, наоборот, воротили носы от идеи того, что это омега трахает кого-то еще, это-же-против-природы-фу или еще какая хрень в таком духе.

Стоит заметить, что всем этим уебанам яиц трепаться хватает только у него за спиной, конечно, и никто никогда не произносит ничего подобного в лицо.

Ссыкуют, чо.

А Кацуки всегда либо игнорирует такую поебеть, либо веселится, слыша это, так что ему не привыкать. Просто напрягает слушать всякий треп сейчас, когда хочется просто свалить.

Но вот что примечательно – обычно во время течки его тело вот к таким отбитым, вызывающим отвращение уебкам тянет, и именно это он, нахрен, ненавидит. Разумом презирает их во всей мощью, на которую способен, и предпочел бы сдохнуть, чем оказаться насаженным на член одного из таких.

А тело?

Тело тянет.

Тело жаждет.

Да пошло оно, это гребаное тело!

Конечно, Кацуки знает, что у всех омег так, потому что природа – ебаная хуйня, которая какого-то хрена сделала их такими, организовав им эту пытку в виде течек. Но от осознания того, что не один он такой, как-то нихрена не легче.

Как и от осознания того, что многим омегам куда тяжелее, чем ему – некоторым даже под таблетками сложно это контролировать и приходится запираться дома, под десятью замками, чтобы ни себя не выпустить, ни впустить какого-нибудь уебка и не остаться потом, по истечению течки, с отвращением к себе и каким-нибудь самодовольным альфой, который заявит какое-нибудь типичное для них…

…да он сам хотел, на член полез, запахом соблазнил, я вообще не при делах, охренеть, какая жертва!

Если вообще задержится достаточно надолго, чтобы это сказать.

Никого не волнует, что, если многие омеги не могут себя контролировать, то альфы-то всегда могут, пусть это и сложно, просто большинство не хотят, но виноватыми все равно выставляют тех, кому физиология подкинула вот такую хрень. Конечно, и среди омег бывают мудаки, некоторые действительно пользуются ситуацией, чтобы охмурить какого-нибудь альфу таким образом, Кацуки все еще не собирается это отрицать.

Только вот все-таки среди альф всяких уродов-насильников, которых оправдывает само общество, гораздо больше.

Сейчас перед ним как раз два таких наглядных экземпляра.

Но.

О том, что все-таки примечательно.

Теперь, когда все желание Кацуки направлено на одного только Деку, даже во время такой сильной течки, как сейчас, он вообще не ощущает к ним притяжения. Никакого. Даже на секунду. Ни, конечно же, разумом, ни даже телом, чувствуя только отвращение.

Хм

А вот это уже неплохо.

Хоть какое-то приятное изменение.

По крайней мере, задрот хотя бы заслуживает того, чтобы его хотеть. Да и хочет его не только тело, но и разум, просто из-за течки контролировать себя сложнее.

Так что Кацуки угрожающе оскаливается и приподнимается со стула, на котором сидел за стойкой. Не без мрачного наслаждения замечает, как замирают в ступе, а затем и чуть отшатываются эти два уебка-альфы, которые явно недооценили габариты и уровень опасности омеги перед ними

Хм-хм.

Может быть, все даже очень неплохо.

Если Кацуки представится возможность почесать об них кулаки, если они дадут ему повод для этого, то это хотя бы звучит, как достаточно приятный способ спустить пар.

– Я сегодня настолько добр, что даже дам вам три варианта на выбор, – произносит он обманчиво-ласковым голосом, в котором сквозит неприкрытая угроза. – Первый – вы сами сваливаете отсюда прямо сейчас и остаетесь целыми и невредимыми. Второй – я помогаю вам свалить отсюда, но ваша целость и невредимость тогда под большим вопросом. Третий – дырку сегодня действительно обслужат. Даже две – ваши. Моим членом. Или четыре, вам и рты не помешает заткнуть. Это может быть достаточно весело. Ну так что выбираете?

Вообще-то, третий вариант не вариант – Кацуки попросту брезгует совать в их дырки свой член.

А еще он не насильник.

Каким бы уродами альфы ни были и как бы ни заслужили, чтобы их нагнули и заставили ощутить себя на месте тех омег, которых сами используют, вообще о них не думая, Кацуки никогда до такой хрени не опустится. Не собирается становиться таким же, как они.

Ему сильнее всего прельщает второй вариант – кулаки так и чешутся.

Хотя и первый в целом устроит.

На несколько секунд альфы застывают в ступоре, охреневши, не без промелькнувшего страха глядя на него. Но затем, видимо, все-таки вспоминают, что они альфы… то есть, выебистые, чсвшные альфачи. Так что вместо того, чтобы выбрать первый вариант и сохранить свои рожи в целостности, распрямляют плечи, притворяясь, будто ни на секунду не пересрали, и опять щерятся, принимаясь ехидничать.

– Ха, а ты борзый, это будет забавно.

– Посмотрим, как ты запоешь, когда окажешься мокрой дыркой на одном из наших членов и начнешь подмахивать, умоляя засадить тебе посильнее.

– Или ты предпочел бы, чтобы мы заткнули тебя сразу с обеих сторон?

– Это удовлетворит текущую мразь вроде тебя?

После этого они опять принимаются вовсю гоготать, довольные собой.

Только по краю сознания Кацуки осознает, что где-то посреди этих мерзких излияний до ушей доносится отзвук колокольчика, но не обращает на дверь внимание, продолжая смотреть на этих двух уебков и ощущая, как раскаляется внутри ярость, смешанная с мрачным предвкушением.

Ага.

Значит, они выбрали второй вариант.

Ну, так тому и быть. Кто Кацуки такой, чтобы отказывать ебланам, которые так умоляют, чтобы их рожи разукрасили гематомами?

Так что он начинает закатывать рукава и обходить стойку, уже открывает рот, чтобы процедить их приговор прежде, чем приступить к делу… Но тут ему в нос бьет мощным запахом феромонов альфы, от чего он резко останавливается, вцепившись пальцами в столешницу, и рвано выдыхает, резко выбитый из колеи.

Это не один из двух ебланов перед ним.

Только сейчас Кацуки осознает, что они уже выпустили свои феромоны на полную мощность, очевидно, как раз пытаясь этим на него воздействовать, сраные уебки – большинство омег и без течки плохо такому сопротивляется, а уж во время нее многие и вовсе сопротивляться не в состоянии, о чем эти ебланы, конечно же, должны отлично знать. Чем и пользуются.

Вот только не помогло настолько, что он даже ничего не заметил до этого момента.

Ха.

Но вот этот, третий, новый запах, сильный, травянистый, отдающий свежестью и чем-то до одури, кроюще-приятным, притягательным, такой, что ему сопротивляться гораздо, гораздо сложнее, почти невозможно – это…

Это…

…это – зеленовосый затылок, который вдруг появляется перед глазами, заставляя удивленно моргнуть, и знакомый голос, произносящий незнакомо холодно, с твердой, тихой угрозой:

– Думаю, вам пора, парни.

Деку.

Это гребаный Деку.

Конечно же, это гребаный Деку, потому что гребаное везение Кацуки!

Значит, все-таки долбаный альфа, мелькает в мутном сознании понимание.

А то ведь он уже начинал сомневаться в собственной чуйке – они знакомы месяцами, но этот гребаный задрот ни разу, ни разу не допускал ошибки и не выказывал даже намека на феромоны.

Зато сейчас выпускает их такой мощной, агрессивной волной, что оба альфы отшатываются, а у течного Кацуки даже под таблетками выше нормы подкашиваются ноги, и ему приходится заставлять себя концентрироваться на дыхании, хватаясь за столешницу – вдох и выдох, выдох и вдох – чтобы не сорваться и не наброситься на Деку прямо при этих уебках.

Усилием воли, мысленно рыча на себя, он разгоняет туман в голове достаточно для того, чтобы суметь посмотреть на задрота, которого, вечно улыбчивого и жизнерадостного, еще никогда не приходилось видеть таким – мрачным, решительным, наполненным тихой, но настоящей, серьезной угрозой, спокойной и уверенной, мощной силой, которой для того, чтобы быть и явственно ощущаться, не нужны крики и показательные выступления, как большинству чсвшных альф, хвастающихся той невъебенной, прогибающей всей под себя альфачистостью, когда в них на деле этого нет даже близко.

В Деку это просто есть, и он этим не кичится и не выебывается.

В Деку всегда это чувствовалось, даже если феромонов от него Кацуки никогда до сегодняшнего дня не улавливал.

Вообще-то, он более чем способен сам за себя постоять, ему не нужна помощь и защита, даже близко, спасибо, блядь, большое. Тем не менее, сейчас, когда стоит за широкими плечами прикрывающего его собой, холодно-разъяренного Деку – то ощущает, как что-то трепещет у него в животе, и это не ощущается неприятно.

Да, Кацуки не нужна защита и ни от кого больше он такого и не потерпел бы.

Но никто больше никогда и не пытался его защищать.

Никогда.

Бывали альфы, которые пытались унижать и думали, что смогут нагнуть – но наебывались, конечно же. Есть те статисты, которые зовут его другом, и воспринимают, и пытаются держаться на равных по мере возможности, но уж точно никогда не вздумали бы лезть его защищать, знают, что за такое можно и огрести. Подавляющее большинство попросту Кацуки боятся.

Но чтобы защищать его?

Такое в голову могло прийти только кому-то достаточно отбитому, вроде Деку, ага. При этом он, наверное, и единственный, от кого и в состоянии это вынести, не грозя выгрезти за такой порыв глотку. Единственный, из-за кого это даже ощущается… чуть-чуть приятно.

Быть под его защитой.

Стоять за широкими плечами.

Потому что в том, как Деку прикрывает собой, не ощущается чего-то покровительственного и унижающего, это просто…

Он, не способный стоять в стороне, когда видит что-то подобное.

Хотя очевидно, что на этот раз альфы пересрали еще больше, учуяв сильнейшего, у которого при этом нет слабости в виде течки, они все еще пытаются выебываться. Держатся на расстоянии и выглядят очевидно настороженными, готовыми вот-вот сорваться с места и свалить, но все-таки приходят в себя достаточно, чтобы начать плеваться ядовитыми репликами:

– А ты какого хрена вообще влезаешь? Это не твое ебаное дело.

– Этот омега что, тебе принадлежит? Так тогда получше присматривать за своим надо!

– Хотя я тебе сочувствую. Течную дырку я бы выебать не прочь, но терпеть такого недоомегу на постоянной основе? Ха.

Кацуки вообще поебать, что там эти уебки о нем говорят, ему не привыкать в свой адрес грязь слышать – не привыкать и по башне таким ебланам давать, ага. Но вот судя по тому, что Деку с каждым их словом мрачнеет все сильнее и сильнее – ему совсем не поебать.

– Единственный, кому он принадлежит – это самому себе, – жестко отрезает задрот и хотя это, вроде бы, очевидное заявление, которое должно быть понятно абсолютно, нахрен, всем, кто в адеквате – увы, в реальном мире адекватных не так уж много и Кацуки ощущает, как этот пугающе-приятный трепет в животе становится отчетливее. – Еще одно оскорбительное слово в его адрес, я перейду от слов к действию, – во все большей и большей холодной угрозой продолжает Деку. – Лучше уходите, пока еще даю такой шанс. Мне не очень нравится размахивать кулаками, но это не значит, что я не могу.

– А что ты нам сделаешь?

– В тебе же метра полтора роста!

Принимаются глумиться эти придурки, которые оказываются еще тупее, чем показались с первого взгляда. По тому, как неумело они скрывают страх, очевидно, что оба чувствуют, какая сила скрывается за мнимым спокойствием Деку, но это же альфы.

Да, Кацуки пытается не мыслить стерепотипами и прочая хуйня.

Но не его вина, что эти двое в очередной раз доказывают, какие большинство альф чсвшные уебки, трясущиеся за свою альфачью гордость и продолжающие выебываться даже там, где очевидно, что им вот-вот головы в асфальт втрамбуют.

По лицу Деку расползается улыбка, но не обычная светлая, теплая, искренняя.

А мрачная, опасная, острая.

Обещающая двум присутствующим здесь ебланам очень неприятные последствия.

– Хотите проверить, как хорошо я умею использовать свои полтора метра, чтобы уничтожать таких уродов, как вы? – обманчиво-приветливым, опасным голосом интересуется задротм.

Судя по тому, как эти двое отшатываются в ужасе – нет, не хотят.

Они переглядываются. Выглядят уже так, будто вот-вот, еще секунда – точно начнут срать кирпичами, пару домов от усилий отстроить могут, ха

Наконец выпаливают:

– Да не, ну нахуй, пошли отсюда.

– Пошли. Эта дырка явно того не стоит.

Оставаясь чсвшными альфачами до последнего и пытаясь – неудачно – притвориться, будто это исключительно их осознанное и добровольное решение, свалить, а не следствие того, что они чуть не обоссались от страха. Любые попытки притворства ломаются и об то, как они спешно ломятся к двери, комично сталкиваясь в двери. Можно было бы поржать над ними, только вот как-то нихуя не до смеха.

Когда эти уебки наконец исчезают из поля зрения, Деку шумно выдыхает.

Разворачивается.

Его мрачный, темный взгляд светлеет, становится мягче, спокойнее, наполняется знакомым теплом и беспокойством, с которым он спрашивается уже куда более привычным, ровным, чуть тревожным голосом:

– Ты как? В порядке?

…нет, я нихуя не в порядке.

Я хочу потребовать, чтобы ты сейчас же разложил меня прямо на этой стойке и выебал до невозможности несколько гребаных дней ровно ходить.

Готов об этом умолять.

Осознав, о чем, нахрен, думает, Кацуки мысленно отвешивает себе оплеуху, сам шумно вдыхает, пытаясь прийти в себя… Но только запоздало понимает, какой ебаной ошибкой это было, когда легкие у него наполняются запахом альфы, которого хочет так отчаянно, как никого никогда не хотел.

Руки сжимаются в кулаки так крепко, что ногти вонзаются в кожу до крови, и этот короткий всплеск боли немного отрезвляет, ровно настолько, чтобы Кацуки мог процедить:

– Буду в порядке, если ты прикрутишь свои ебаные феромоны, Деку.

Деку моргает. Осознает. На лице его тут же появляется виновато-смущенное выражение, а к щекам приливает краска, и он голосом на несколько тонов выше выпаливает:

– Ой! Прости, пожалуйста, Каччан! Я сейчас…

Вот и куда делся тот мрачный, сильный альфа, который только что без каких-либо проблем приструнил двух уебков, даже не использовав для этого кулаки? На его месте опять старый-добрый, такой знакомый, легко смущающийся и вечно краснеющий задрот.

Нежностью перехватывает грудину и контролировать себя становится только еще сложнее.

Вот же гребаный Деку!

По крайней мере, уровень своих феромонов он действительно приглушает, прекращает их поток полностью, но то, что уже выпустил, конечно, убрать не может. Тем не менее, все-таки становится легче и Кацуки наконец может свободнее вдохнуть, немного разжав кулаки.

Хоть что-то.

– Эм… Тебе, наверное, лучше пойти домой, Каччан. Хочешь, я тебе помогу? Обещаю, что не буду распускать руки! – принимается знакомо сбивчиво частить Деку, и Кацуки бросает на него хмурый, недовольный взгляд, хмыкает.

…мне бы как раз хотелось, чтобы руки ты пораспускал, – думает он, но, к счастью, еще соображает достаточно, чтобы не ляпнуть такое вслух.

Хотя нужно признать, что теперь ситуация становится немного…

Оскорбительной.

Сейчас Кацуки плохо себя контролирует – наверное, все еще лучше, чем большинство омег даже под таблетками, особенно после того, как вот так атаковало альфачьими феромонами, при чем, сразу троих, пусть два из них на него лично никак и не подействовали. Но по его собственным меркам этот контроль просто отвратительный.

Хотя он пытается прикрыть и остановить поток своих феромонов, понимает, что не очень успешно с этим справляется, так что Деку все еще должен это чувствовать.

Течной омега.

В запертом помещении.

Где остались только они вдвоем.

Но задрот выглядит так, будто это… вообще на него не влияет. Разве что удерживает некоторое расстояние между ними, можно заметить излишнее напряжение в плечах, а еще он, кажется, вдыхает очень осторожно, медленно, через раз.

Все на этом.

Все.

Никаких больше признаков того, что состояние Кацуки всерьез на этого гребаного тупицу действует.

Эй! Что за нахрен?! Нет, конечно, как бы сильно он ни хотел Деку, если бы тот сейчас набросился на него, как какой-то оголодавший зверь, то тут же огреб бы по роже.

Ну…

Ладно, не прямо тут же.

Сначала утолил бы свой голод, потому что Кацуки не в том состоянии, когда смог бы отказать и оттолкнуть того, кого настолько хочет. А вот потом огреб бы, да, пусть сам и не уверен, что всерьез злился бы. Только не на задрота. В их случае все было бы полностью обоюдно и добровольно, очень может быть, что это в каком-то смысле как раз та ситуация, когда жертвой оказался бы именно Деку из них двоих. Потому что не факт, что он хотел бы этого полностью осознанно, без течки. Так или иначе, а Кацуки точно как минимум притворился бы, что злится, просто из-за самой хреновой ситуации.

А еще, наверное, чувствовал бы себя виноватым, хотя в этом нет никакого гребаного смысла – он же не пытается намеренно их в такую ситуацию завести!

Но задрот в любом случае так и не поступил.

Он не один из этих ненормальных гребаных альф, которые считают, что трахнуть омегу во время течки и притвориться жертвой – это нормально, так и надо. Точно сражался бы с собой до последнего и в этом сражении наверняка победил бы.

Все это неважно.

Потому что никакого сражения явно толком и нет.

Но хоть какой-то намек на серьезную внутреннюю борьбу с инстинктами Деку мог бы изобразить пусть и из гребаной вежливости, спасибо, нахрен, большое! А лучше бы не изобразил, а действительно ощутил, чтоб его. Вот только, похоже, он настолько не хочет Кацуки, что даже течка ему ни по чем.

Осознание этого заставляет помрачнеть, а мозг немного проясниться.

Он вдруг осознает еще кое-что важное.

– Ты вообще не кажешься удивленным из-за того, что я – омега, – хмурится Кацуки, предпочитая сконцентрироваться именно на этом, а не на том, насколько же задрот, похоже, далеко от того, чтобы хоть немного его захотеть.

– У меня были догадки, – криво улыбается в ответ Деку. – Я не был уверен, но… Ты хоть и не говорил прямо, никогда по-настоящему этого не скрывал.

Это правда.

Действительно не скрывал.

Допускает, что даже в их многочисленных разговорах могло мелькать что-нибудь, косвенно свидетельствующее о том, что он – омега. Просто для большинства людей это настолько невозможно и выбивается из шаблона, вот такой нетипичный омега, что они не обратили бы внимание.

Но Деку – не большинство.

Очевидно.

Можно было бы и самому понять, что он догадается, конечно.

Из хоть сколько-то хороших новостей – задрот явно не испытывает к Кацуки отвращения из-за этого.

Из плохих – это только в очередной раз доказывается, и желания он также не испытывает, и потому что потому, что сейчас, во время гребаной течки, ему явно не составляет особенного труда бороться с собственной физиологией, но и потому, что за все это время так и не предпринял хоть какой-нибудь попытки подкатить. Конечно, есть вероятность, что это можно объяснить вечно смущающейся задротской натурой.

Только вот нынешний непоколебимый контроль этим не объяснишь.

Это ж насколько ему должна быть противна мысль о том, чтобы трахнуть Кацуки, раз так, а?

– Но я сомневался до, хм, сегодняшнего дня, – продолжает объяснения Деку, и вновь с беспокойством добавляет: – Может быть, мне сходит в аптеку и купить таблетки? Или я чем-то еще могу помочь?..

От всего этого беспокойства и попыток задрота проявить ебучую заботу, о которой никто, нахрен, не просил, Кацуки ощущает, как внутри него все сильнее разливается горькое, безнадежное разочарование, сопряженной с болью, а от этого только начинает распаляться злость, за которой ему всегда было так удобно скрываться от того, что чувствовать не хочется. Но это тот редкий случай, когда из-за нее не мутнеет в голове, а, наоборот, немного проясняется, чуть разгоняя хотя последствия течки.

Да пошел этот гребаный Деку со всей гребаной заботой и беспокойством!

– О, ты можешь мне помочь, – опасно скалится Кацуки и по тому, как сходятся к переносице брови задрота, понимает – тот явно уловил, что это не ведет ни к чему хорошему для него, но пока что не уловил, к чему именно тогда ведет.

Ничего, сейчас уловит.

– Можешь помочь мне тем, что свалишь отсюда нахрен, гребаный задрот. Что за хуйню ты только что устроил?! – злее, с рычащими нотками выплевывает Кацуки, распаляясь все сильнее и сильнее, швыряя слова все ядовитее и ядовитее. – Кто тебя об этом просил? Думаешь, раз я омега, то не в состоянии постоять за себя и мне обязательно нужен большой сильный альфа, за чьей широкой спиной всего лишь ничтожный я смог бы скрыться, даже если в этом альфе каких-то гребаных полтора метра роста? Смотришь на меня свысока, да? Решил, я никак не справлюсь без твоей гребаной защиты, Деку? Распылил тут свои гребаные феромоны и считаешь себя королем мира, думаешь, я тут же должен пасть перед тобой ниц…

Отдаленной частью сознания Кацуки понимает, что это не совсем справедливые слова.

Или совсем несправедливые.

Да хуйню неприкрытую несет, в которой от реальности – ничего!

Он все еще помнит то приятное, теплое чувство защищенности, которое испытал, стоя за спиной Деку. Помнит слова о том, что он, Кацуки, никому не принадлежит, кроме себя самого, тогда как любой другой альфа поспешил бы свои права заявить, в том числе и из каких-нибудь охуеть каких благородных мотивов, выдуманных в собственной голове.

Слабого омегу надо защищать и себе присваивать, ага.

Слабый омега без этого.

Без альфы.

Никуда.

Помнит он и то, что в задроте не чувствовалось ничего покровительственного или снисходительного по отношению к самому Кацуки. Осознает, что и феромоны были направлены на альф, чтобы отпугнуть их без драки и заставить свалить, а не на то, чтобы показать свое превосходство перед ним или попытаться подчинить его себе во время течки, сделать покорным и послушным, как большинство омег в этот период.

Ничего подобного даже близко не было.

Да и никакого смотрит свысока в Деку никогда не ощущалось, не ощущалось и сейчас, а ведь если он все это время догадывался, что перед ним омега, то давно мог бы попробовать с помощью феромонов попытаться повлиять. Но нет, продолжал их сдерживать, вообще никак не выказывал свою альфачистость, никаким образом не относился к Кацуки, как к какому-то низшему существу, как оно бывает с большинством альф по отношению к омегам.

Наоборот – всегда воспринимал на равных.

И не боялся, и не унижал.

Спорил, препирался, смущался, улыбался, даже намека на превосходство не выказывал.

Все это Кацуки понимает. На самом деле знает, что его слова не совсем… совсем не справедливы. Но сейчас он слишком зол от того, насколько разочарован незаинтересованностью Деку в нем, так что выплевывает ядовитые слова бездумно, яростно, не желая анализировать то, что сам несет.

– Все совсем не так! – выпаливает задрот порывисто, выглядя искренне растерянным и расстроенным из-за таких слов в свой адрес. – Я понимаю, что ты можешь защитить себя, Каччан. Уверен, ты и сам разобрался бы с теми альфами… Но ужасно то, что тебе вообще приходится оказываться в ситуации, когда нужно это делать! А я не хочу, чтобы это происходило! Не могу просто стоять в стороне и… И мои феромоны… Мне жаль! Я даже не заметил… Просто инстинктивно выпустил, когда почувствовал угрозу от них, чтобы отпугнуть…

– Мне поебать на твои дерьмовые оправдания, Деку, – рычит зло Кацуки, обрывая эти сбивчивые бормотания, отказываясь обращать на них внимание и предпочитая цепляться за необоснованную и удобную злость. – Я в состоянии позаботиться о себе сам. Мне не нужна твоя опека. Так что съеби отсюда побыстрее.

– Но… – опять начинает Деку, выглядя совершенно несчастным, но хотя что-то внутри виновато сжимается, Кацуки не оставляет ему шанса продолжить, решительно и яростно припечатывает:

– Свали. Отсюда. Нахрен. Пока я тебе не врезал.

…или пока не сорвался и все-таки не попробовал запрыгнуть на твой член, – думает Кацуки, но успевает вовремя прикусить внутреннюю сторону щеки, останавливая себя до того, как ляпнул бы это вслух.

Может быть, ярость и помогла ему хотя бы немного обуздать порыв гребаной течки, но этот ффект вряд ли продлится долго. Кацуки не уверен, в какой момент сорвется и впрямь попробует на Деку запрыгнуть, что за пиздец.

Несколько секунд задрот колеблется, глядя со смесью упрямства, беспокойства и вины, хотя, вообще-то, что бы Кацуки ни нес, виноватым ему не за что себя ощущать.

Наконец, он вздыхает и тихо спрашивает:

– Ты будешь в порядке, Каччан?

При этом Деку смотрит такими грустными, встревоженными щенячьими глазами, что злится на него вдруг становится совсем сложно, но Кацуки все равно нацарапывает в себе все возможные залежи ярости, находя в них силы на то, чтобы ядовито ответить:

– Не поверишь, Деку. Но я годами каким-то невероятным ебучим образом сам справлялся с течками, без твоей гребаной помощи. Так что съеби уже наконец-то.

Шумно выдохнув и коротко кивнув, Деку бросает на Кацуки еще один пасмурный, обеспокоенный взгляд, но затем все-таки разворачивается на сто восемьдесят и отправляется широким шагом к двери, и только стоя возле нее запирает на несколько секунд, явно колеблется.

Но затем все-таки выскальзывает на улицу, так и не обернувшись.

Только когда он наконец исчезает из поля зрения, Кацуки позволяет себе рвано выдохнуть. Ощущая, как с остатками схлынувшей ярости из него уходят и остатки сил, оседает на корточки, прижимается лбом к ножке стола и обессиленно выдыхает:

– Гребаный же пиздец.

Какое-то время он так и продолжает сидеть там, пытаясь глубоко, рвано дышать, вернуть контроль и останавливает себя от порывов ломануться следом за Деку.

К счастью, больше посетителей за это время не появляется, а когда Кацуки наконец находит силы подняться, то подходит к двери, переворачивает табличку надписью «Закрыто» к улице и щелкает замком. Открывает окна, чтобы выветрить буйную смесь феромонов трех альф и течного омеги. Он понимает, что это немного опасно – последний запах может привлечь еще каких-нибудь уебанов, но он совсем слабый и должен легко раствориться в уличном воздухе, собственные феромоны уже удалось взять под контроль, да и Кацуки уверен, что сможет уебать любому, что рискнет к нему сунуться.

Даже неплохо, если бы сунулись – на тех альфах оторваться ему так и не представилось шанса, и, хотя он чувствует себя охренительно уставшим, на то, чтобы разукрасить рожи кулаками каким-нибудь уебкам, у него точно силы отыскались бы.

Но никто не приходит.

Кацуки отвлекает себя тем, что принимается убираться в магазине, сортирует цветы, разбирается с документацией. Хотя у него все еще течка, но после ссоры с Деку в мозгах изрядно прояснилось. Теперь, когда он по-настоящему осознает, что именно нес, но начинает испытывать… ну, сожаление, вину, еще какую хрень в таком роде, которую на духе не выносит и обычно не ощущает, считая, что в этом нет никакого смысла.

Мало есть в его жизни людей, которые стоят того, чтобы Кацуки мог признать свой проеб перед ними, и даже в их случае он предпочитает вину заглаживать и что-то для этого делать, а не просто ходить и бессмысленно страдать.

Но как ему загладить вину перед Деку?

Вопрос, блядь!

То есть, да, Кацуки действительно не нужна защита, он и сам отлично разобрался бы с теми альфами, но задрот ничего плохого по сути не сделал, просто поступил, как типичный хороший парень… то есть, как по-настоящему хороший парень, а не тот, кто такой просто напоказ.

Надо же, и правда альфа.

Но настолько отличающийся от всех альф, которых приходилось встречать до него – большинство из них были, как под копирку, вариации тех уебков, которые завалились в магазин сегодня. Кто-то чуть лучше, кто-то чуть, или даже намного хуже, но в целом все вполне себе типичные.

За исключением одного.

Стоит Кацуки задуматься о том, что, возможно, серьезно проебался и Деку теперь вообще сюда больше не придет, и к горлу подкатывает тошнота.

Блядь.

Да они даже номерами телефонов за все это долбаное время не обменялись! До настоящего момента он только изредка об этом задумывался, но никогда всерьез не пытался исправить, все случай никак не представлялся, ага.

Огромный гребаный проеб с его стороны.

Ну вот и как из ситуации выруливать?

Ближе к вечеру, когда Кацуки наконец выходит из магазина, он уже совсем не ощущает последствий течки на себе, полностью контролируя и себя, и феромоны, без тумана в голове, где роятся мысли о том, что ему теперь делать с Деку и как все исправить.

Но, стоит ему выскользнуть на улицу, и удивленно замирает, вдруг выхватывая краем глаза зеленоволосую макушку, очень уж знакомую, легко узнаваемую, обладатель которой…

Сидит на корточках перед его магазином?

Что?

Вырвав себя из воцарившегося ступора и осторожно закрыв за собой дверь, Кацуки обходит Деку, останавливаясь перед ним. Сам опускается на корточки напротив и осознает, что… Да, этот бесячий задрот дрыхнет прямо так, на корточках, перед магазином.

– Ну и какого хрена, Деку? – риторически спрашивает он едва слышно, так мягко, что удивляет самого себя.

Вроде бы, надо злиться.

Но злиться нихрена не выходит, когда сердце так до абсурдного, невозможного мягко сжимается.

Еще сильнее Кацуки удивляется, когда Деку, которого не разбудил обычный уличный шум, только от этого тихого, не требовавшего ответа вопроса тут же вскидывает голову, распахивает глаза. Несколько секунд ошеломленно моргает, полностью приходя в себя и просыпаясь.

А следом, когда он пересекаются взглядами – тут же заливается смущенно краской и принимается тревожно тарахтеть:

– Ой! Прости, пожалуйста. Я хотел уйти раньше, чтобы ты меня не заметил, но, похоже, умудрился уснуть… То есть… Э-э-э… Это случайность? Я сам не понимаю, как здесь оказался? – пытается полувопросительно исправиться он, но и без указаний на то, как хреново и неубедительно это прозвучало, сам морщится, бурча: – Не очень правдоподобно, да? Мне жаль, Каччан! Дело не в том, что я не верю в твою способность постоять за себя… Я верю! Еще как! Но я… Я не мог просто уйти, когда ты в таком состоянии… У меня есть друзья-омеги и я знаю, как они мучаются во время течки. Некоторым даже таблетки мало помогают. Хотя ты, кажется, хорошо себя контролируешь даже сейчас, но… Я просто… Я не мог… Мне нужно было убедиться… А если бы кто-то попытался… Воспользоваться… Я должен был… Прости!

По итогу всей этой сбивчивой, перескакивающей с мысли на мысль речи выпаливает Деку, выглядя совсем уж, до щемления в сердечной мышце убитым и виноватым, а Кацуки ловит себя на том, что, как ни пытайся, даже злиться на него, бестолкового такого, не может.

Теперь, когда грудину опять перехватывает нежностью, отвлечься от этого уже не на что, никакого даже намека на ярость, так что он только беспомощно выдыхает и отвечает устало:

– Тебе не за что извиняться, Деку…

– Конечно, есть, за что, – хмурится и решительно заявляет в ответ этот неисправимый задрот вместо того, чтобы просто порадоваться – его ни в чем не винят. – Я не хочу тебе лгать, поэтому не могу сказать, будто жалею о том, что влез сегодня. Но я не должен был влезать. У меня не было на это права. Я должен был просто остаться в стороне, чтобы ты сам со всем разобрался, и вмешаться только, если бы что-то пошло не так. А это вряд ли случилось бы. Я понимаю это. Но признаю, что даже теперь, осознавая все, не уверен, а сумел бы не влезть. И сейчас… Мне нельзя было оставаться без разрешения. Да, я не мог по-другому, но… Все равно нельзя было. Ты ясно сказал, чтобы я ушел. Это нарушение твоего личного пространства. Я много в чем перед тобой сегодня облажался. Прости, Каччан, – совсем виновато и тихо выдыхает Деку.

А Кацуки не знает, чего хочет больше – то ли врезать ему, то ли поцеловать.

То ли врезать губами в губы.

Как ебучий компромисс.

То есть, этот идиот на полном серьезе просидел тут полдня на корточках, просто лишь бы убедиться, что никакие альфы опять не припрутся? Потому что уровень его гребаной задротской заботливой натуры выкручен сильнее, чем на максимум?

Ну вот и как на него злиться?

– Ты кошмарный, неисправимый, раздражающий задрот, – бессильно вздыхает Кацуки, пытаясь изобразить хоть какую-то злость… но проваливаясь в этом и со вздохом продолжая: – Но ты не сделал ничего плохого. Я понимаю, что у тебя были ебаные благодродные задротские мотивы. А я… Я много хуйни тебе сегодня наговорил, – признает Кацуки тише, поморщившись. – Я не думаю так, Деку. Просто злился…

…из-за того, что ты меня не хочешь, – не произносит он, вместо этого продолжая:

– …вот и нес всякую хрень. Со мной такое бывает. Мне…

– Не надо, Каччан, – прерывает его и качает головой Деку, не позволяя договорить это гребаное жаль. – У тебя были все основания произнести то, что ты сказал. Да и ты бы точно не захотел просить у меня прощения, если бы знал, что за связанные с тобой мысли крутились у меня в голове в тот момент и как сложно было… сдерживаться, – ворчит он, при этом заливаясь краской и отводя взгляд в смеси вины и смущения.

Несколько секунд Кацуки просто ошарашенно на него смотрит, пытаясь убедиться, что правильно все понял, но, судя по этому краснющему, виноватому лицу – очень даже правильно.

О.

О-о-о!

День вдруг становится куда ярче и светлее, а мрачные мысли, еще недавно толпившиеся в голове – отходят на второй план. Просто, чтобы все-таки убедиться в своей правоте, знать вот прям точно-точно, а не только догадываться, Кацуки придвигается чуть ближе и насмешливо интересуется голосом на пару тонов ниже:

– Это что же там за извращенские мысли витали в твоей задротской голове, а, Деку?

– Не смешно, Каччан, – бубнит в ответ этот неисправимый, смущенный ботаник, при этом все еще избегая смотреть на него и заливаясь краской еще гуще прежнего, от чего Кацуки ухмыляется шире и радостно провозглашает:

– А по-моему просто уморительно! Ты казался настолько спокойным, что я вообще не был уверен, заметил ли, что перед тобой гребаный течной омега.

Он произносит это легкомысленным, насмешливым тоном и очень надеется, что Деку не замечает то, как в эти слова проскальзывает легкая остаточная горечь, еще не успевшая полностью выветриться после того, как несколько часов провел в уверенности – гребаный задрот его не хочет.

Замечает или нет, но он все-таки вновь смотрит на Кацуки и недовольно, смущенно ворчит:

– Если бы.

Вот теперь день и вовсе начинает сиять новыми красками.

По крайней мере, Деку все-таки его хочет, хотя бы немного, хотя бы во время течки. Это, конечно, совсем не значит что-то большее, но лучше, чем ничего, можно считать каким-то началом. Так что настроение Кацуки поднимается еще на несколько пунктов, и он произносит уже куда веселее, безуспешно пытаясь изобразить недовольство:

– Хотя мог бы и упомянуть как-нибудь вскользь, что ты гребаный альфа, Деку.

– Как и ты мог бы упомянуть как-нибудь вскользь, что ты омега, Каччан, – парирует и вскидывает брови Деку, кажется, наконец отпуская понемногу глупое, неуместное чувство вины и смущение.

Несколько секунд они смотрят друг на друга, пока Кацуки наконец не хмыкает развеселенно, а Деку запрокидывает голову и начинает хохотать. Это хорошо, приятно, тепло, полностью разбивает всю неловкость и тяжесть между ними, позволяя наконец по-настоящему свободно дышать.

Точно лучше, чем ничего!

Это всегда казалось Кацуки забавным.

Как, как увидев его, большинство тут же решает, что это какой-нибудь альфа, якудза, главарь банды терроризирующих всех байкеров. А потом охреневают, осознав, что перед ними – омега, у которого цветочный магазин.

Но затем в его жизнь вырывается Деку, полностью ломающий шаблон об уродах-альфах и воспринимающий такие новости с теплой, ни на секунду не дрогнувшей улыбкой.

Мир начинает накреняться.

То, что они теперь знают вторичный пол друг друга, ничего так уж существенно не меняет, и это одновременно как облегчение.

Так и разочарование.

Вот вроде бы Кацуки и рад, что отношение Деку никак не изменилось от новостей о том, что оскаленный бугай перед ним – омега.

А вроде бы и раздражен тем, что это отношение никак не изменилось в сторону…

Хм…

Горизонтальную.

Окей, во время течки задрот его все-таки захотел и какие-то там мысли у него промелькнули – Кацуки очень хотелось бы узнать о них поподробнее, есть приятное ощущение, что они у них во многом… или вообще во всем должны совпадать. Но также есть и подозрение, что, если попытается поддразнить и расспросить Деку, тот сгорит от смущения раньше, чем успеет что-нибудь выдать.

Пф.

Вот только это – простая физиология. Обычное притяжение альфы к течному омеге, которое вообще ничего не значит. Да, все было бы очень печально, если бы его не было, но и наличие по существу не меняет реальность, это факт, который не оспорить.

Но все-таки…

Напряжение между ними понемногу нарастает, это также нельзя отрицать. Кацуки все сложнее отрывать от Деку взгляд, он все чаще сам ловит задрота, когда тот пялится на него – и тут же смущенно заливается краской, отворачиваясь, если его на этом застать. Вот и весь суровый, мрачный, угрожающий альфа, пф.

Нет, очевидно, что умеет быть таким, когда сам захочет. А во все остальное время остается просто…

Собой.

Без выебонов и выпяченной альфачистости.

Это незнакомо, непривычно, потому что обычно альфы не такие – и охренительно.

Они все-таки обмениваются номерами телефонов, начинают переписываться, иногда созваниваются, это весело, приятно, расстояние между ними все сильнее сокращается.

Но Кацуки все еще не рискует сократить его полностью.

Так продолжается до тех пор, пока в один из дней ему по темечку не прилетает очень отчетливым напоминанием о том, что, если так и дальше будет тянуть.

Может опоздать настолько, что никаких ебаных шансов у него уже по определению не останется.

Это случается, когда он впервые случайно сталкивается с Деку вне своего цветочного магазина.

Ну как сталкивается. Случайно замечает его очень, очень примечательную, притягивающую взгляд зеленоволосую макушку на другой стороне улицы и резко останавливается, будто в невидимую стену врезается, ощущая, как неприятно сжимается желудок.

Не из-за того, что встретил задрота, конечно.

А из-за…

Сопутствующих факторов.

Потому что там, рядом с Деку – какая-то девчонка, миленько улыбающаяся ему и глядящая на него преданными, обожающими глазами.

Кацуки достаточно одна только взгляда на эту Круглолицую, чтобы уже начать ее презирать.

Хотя бы просто за то, с каким теплом задрот смотрит на нее в ответ, как заливисто смеется рядом с ней, как обнимает за плечи осторожным и тактичным, ни на что большее не намекающим жестом, от которого он сам, тем не менее, все равно ощущает тошноту.

Блядь.

Ну просто охренительно.

Его умение отличать вторичный пол с одного взгляда не подводит и на этот раз – единственный, с кем оно подвело, это, собственно, Деку, да и с ним сразу нутром все равно ощутил, что перед ним все-таки альфа, даже если объективных признаков этого не было.

Так что и сейчас знает, эта девчонка – омега.

Просто знает.

Но явно не одна из этих, стереотипных, беспомощных омег, которые могут только цепляться за своих альф и искать у них защиту для себя, полностью им подчиняясь. Нет, он видит во взгляде Круглолицей силу, видит в том, как она держится, проявление яркой индивидуальности, понимает по тому, как девчонка ведет себя с Деку, что она не из робких, держится на равных, с уважением и без чрезмерного стеснения, но при этом и не из тех, кто бессмысленно липнет и виснет на объекте своей симпатии.

А то, что задрот для нее такой объект – очевидно.

При этом она все-таки похожа на, ну…

Омегу.

Не в каком-то неприятном, а обычном, нормальном смысле.

Хорошенькая, на вид хрупкая, достаточно смазливая, со всеми этими девчачьими изгибами там, где нужно, с огромными, преданными глазищам и звонким, переливистым смехом, который Кацуки слышит даже с этого расстояния.

Они с Деку смотрятся вместе отлично.

Просто образцовые альфа и омега, хоть сейчас на какую-нибудь обложку распиздатого журнала, как положительный пример того, какой такая пара должна быть.

Очевидно, именно такая омега подходит Деку.

Не кажущаяся совсем слабой и беспомощной, но все-таки та, кого он может приютить по своим крылом, защитить, уберечь, быть для нее альфой во всех хороших смыслах этого слова. Да хоть бы, блядь, попросту обнять и укутать в себя, не глядя при этом на нее снизу вверх!

А Кацуки что?

Амбалистый, выебистый, язвительный хер, у которого от омеги – только название и течки, да и те вполне контролируемые, за что от него спасибо, к слову. Хотя это, наверное, все-таки не к ебучей природе, провидению, хрен знает, чему еще, а исключительно к самому себе, собственному упрямству и выдрессированному годами самоконтролю.

Да, Кацуки не стыдится того, что он омега.

У него давно уже нет никаких проблем с тем, что он омега.

В его планы никогда точно не выходило становиться стереотипным омегой – уже какой есть, такой есть, либо принимайте его таким, либо пиздуйте нахрен.

Но Деку – единственный, из-за кого Кацуки иногда – все чаще – ощущает сожаление из-за того, каким является. При чем, в этом ни на секунду не виноват сам задрот, который как раз вообще ни разу, ничем не показывал, что он должен себя стыдиться, ни за что не осуждал, не принижал. Воспринимал, как равного. Обращался, как с равным.

Может быть, потому он в этого гребаного задрота так и вляпался.

Но Деку…

Он заслуживает кого-то такого, как эта Круглолицая, да? Мягкого нежного и теплого – в Кацуки вот ни мягкости, ни нежности, ни тепла, только твердость, острота и жар, способный сжечь.

Ну вот и нахрена он такой нужен задроту?

Наверное, стоит отступить.

Перестать думать о неосуществимом.

Прямо сейчас развернуться – и пойти в противоположную сторону, не мешая разгораться тому ебучему раздражающему ромкому.

Тому самому, который сейчас начинает разыгрываться прямо на его глазах…

…ой, да пошло оно в пизду!

Кацуки не из каких-то там жертвенных альтруистичных мучеников, которые закапываются в свои рефлексии, подставляют правую щеку, когда бьют по левой, поступаются собственным счастьем ради чьего-то еще или какая другая хуйня в том же духе. Ну уж нет.

Вот если Деку прямо его пошлет и скажет, что собирается мутить с какой-нибудь там Круглолицей – то херня вопрос, конечно.

Навязываться и виснуть на нем Кацуки не собирается.

Но до тех пор?

Ха.

Не дождется!

Злобно, решительно оскалившись, он шагает вперед, а когда наконец оказывается рядом, то закидывает руку Деку на плечи.

Чего, к слову, никогда раньше не делал.

Не позволял себе.

Тем самым Кацуки очень выгодно для себя создает расстояние между ним и Круглолицей, фактически вклиниваясь между этими двумя. Наслаждается тем удивленно-смущенным звуком, который издает задрот, тем не менее, увернуться от руки не пытаясь.

– Каччан! – выпаливает он.

Но вместе с удивлением в нем слышится и радость, Деку явно не против присутствия Кацуки и не возмущен этим бесцеремонным вторжением в чужой разговор и в свое личное пространство.

Из-за этого ослабевает давление на внутренностях, которого он до этого момента даже не осознавал.

Это не очень дохуя вежливо с его стороны – вот так врываться…

Но отчаянная времена или еще какая хрень.

Повернувшись к Круглолицей и оскалившись шире, Кацуки уже хочет поинтересоваться у Деку, не желает ли тот охуительно тактично представить его своей распиздатой подруге, когда у нее озадаченность вдруг сменяется загоревшимся в глазах пониманием, и она выпаливает первой:

– О! Так ты и есть тот самый Каччан!

– Тот самый Каччан? – повторяет Кацуки и, вскидывая брови и переводя взгляд обратно на Деку, насмешливо интересуется: – Что значит тот самый Каччан? Ты что, обо мне треплешься, Деку?

Но это не то чтобы возмущает Кацуки.

Скорее, очень наоборот.

Судя по тому, что Круглолицая произнесла это просто с узнаванием, даже воодушевлением и почему-то легким флером грусти, а не презрительно или возмущенно – Деку явно рассказывал что-то… ну, если не хорошее, то крайней мере нейтральное, а это не такие уж плохие новости.

Раз он рассказывает о Кацуки своим предположительно друзьям – то это же хорошо, да? Становится только лучше, когда Деку тут же заливается смущенной краской и бубнит себе нос:

– Ничего такого. Просто упоминал, что ты существуешь.

Ага.

Только вот его реакция явно говорит о том, что еще какое чего такого.

Да и то, как недоверчиво фыркает Круглолицая, хоть ничего и не комментирует, только подтверждает, что Деку явно больше, чем просто упоминал.

Кацуки очень, очень старается не отвлекаться на то, как они с задротом сейчас близко находятся; на то, как ощущаются его широкие – шире, чем у него самого – плечи под собственной рукой; на то, как приятно чувствуется твердое и теплое тело, прижатое к собственному; на то, как от этой близости сбивается сердечный ритм и пересыхает в горле.

Нет уж.

Ему нельзя на всю эту хрень отвлекаться. Только не сейчас, когда здесь… хм. Вроде бы, ничего особенного и не происходит, но ощущение все равно такое, будто происходит, да еще и как.

Так что он переводит взгляд на Круглолицую и вскидывает бровь, бросая:

– Ну, а вот я о тебе нихрена не слышал, к слову.

Ложь.

Сейчас, вспоминая все, что Деку ему рассказывал о своих друзьях, Кацуки может без особых проблем понять, кто именно из всех них эта Круглолицая, но, технически, он никогда ее не видел. Так что откуда ему знать точно, верно?

Можно считать, что это и не ложь.

Или полуложь.

Что-то вроде того.

Только вот Деку, засранец, его выдает, когда ворчит в ответ:

– Будто не ты жаловался на то, что я слишком много болтаю о своих друзьях. Среди них была и Урарака, между прочим.

– Будто мне надо было запоминать их гребаные имена, – хмыкает Кацуки, и вот здесь уже правда – хотя он, увы, запомнил в целом информацию о них, сложно не запомнить, такую тонну информации выслушивая, но зато имена полностью пропустил мимо ушей. – Тем более какой-то там Круглолицей, – едко хмыкает и кивает он в ее сторону.

За что тут же получает тычет в бок и недовольное:

– Каччан, не будь таким грубым!

– Грубость – мое второе имя.

– Я думал, твое второе имя – придурок.

– Ладно, тогда мое третье имя, – не спорит Кацуки и оказывается вознагражден ответным коротким веселым прысканьем Деку.

Пока они вот так, привычно шутливо переругиваются, он даже забывает о присутствии Круглолицей, или вообще о существовании мира вокруг них, пока та сама не напоминает о себе, вдруг тихо-тихо и явно тоскливо, почти неслышно выдыхая:

– У меня нет ни шанса, да?

Когда Кацуки поднимает на нее взгляд, чуть раздраженный тем, что их с Деку прервали, и непонимающе хмурится, то пересекается с ее грустными, но светлыми глазами собственными, не понимая, что за нахрен все это сейчас значило. Но вот задрот, с другой стороны, явно не разобрал, что вообще сейчас услышал, поэтому сейчас переспрашивает:

– Прости, Урарака, я не расслышал. Что ты сейчас сказала?

Переведя на него взгляд, Круглолицая тут же улыбается шире и ярче, теплеет глазами, полностью прогоняя из них грусть, тоску и проглянувший намек на боль, жизнерадостно провозглашая:

– О, я просто говорю, что мне уже пора. Спишемся позже, ладно?

– Да, конечно, – кивает Деку, выглядя чуть-чуть потерянным и удивленным. Надо признать, что он не один здесь удивлен.

Вот и что это сейчас было?

Впрочем, вот вообще поебать. Есть вопросы и поважнее.

Когда унесшаяся в противоположную сторону Круглолицая скрывается за поворотом, ни разу не обернувшись, Кацуки переводит взгляд на задрота и только тогда наконец небрежно спрашивает, пытаясь притвориться, будто в этом вопросе нет ничего существенного:

– Ну и кто это такая? Твоя девчонка?

– Что? – непонимающе моргает взглянувший на него Деку, но тут же тут в глазах вспыхивает осознание, он заливается краской и следом спешно выпаливает: –Кконечно, нет! Она просто подруга! Ничего такого! Я же рассказывал тебе о ней, Каччан, даже не пытайся притворяться, будто не помнишь!

Помнит он, еще как помнит.

Но мало ли.

Может, Деку не посчитал какие-нибудь там ромкомные, соплежуйные подробности существенными, а может, что-то успело измениться с тех пор, как рассказывал о ней, так что теперь Кацуки выдыхает с облегчением, бубня себе под нос:

– Хорошо, что ты такой тупица и не замечаешь, какими глазами она на тебя смотрит.

– Что? – переспрашивает нахмурившийся Деку.

– Что? – дублирует его вопрос Кацуки и уже громче, с показательной насмешкой продолжает: – Говорю, а еще кто у тебя в роли парня или девчонки есть? Мне же нужно знать, чтобы принести свои соболезнования, раз уж добровольно кто-то связался с таким бесполезным задротом.

– Грубо, Каччан, – ворчит Деку, но при этом улыбается, а затем все-таки наконец-то отвечает: – И нет, никого нет.

А вот теперь уже получается выдохнуть по-настоящему с облегчением.

Теоретически Кацуки понимает, что это вряд ли прошло бы мимо его внимания, если бы кто-то все-таки был, но лучше уж убедиться точно.

Это достаточно приятно.

– Будто мне вообще может быть нужен хоть кто-то, когда тут рядом, прямо под боком такое, – бубнит себе под нос следом задрот, заливаясь краской и отводя взгляд, и Кацуки не уверен, действительно ли ему стоит воспринимать эти слова на свой счет и в положительном ключе.

Но все равно – воспринимает, чувствуя, как что-то внутри обнадеженно расцветает.

Хотя он притворяется, будто не услышал, весело произнося:

– Хватит бубнет себе под нос и болтать с самим собой, Деку. Я, конечно, знаю, что адекватность – это не о тебе, но хоть попытайся таким притвориться.

– Это ты-то мне твердишь об адекватности, – фыркает и закатывает глаза Деку.

Так что по итогу все это превращается в привычную для них перепалку, в ходе которой они выясняют, что оба сейчас свободны, еще не обедали, так что отправляются в ближайшую кофейню.

Очевидно, что это не свидание, да и Кацуки такой слащавой хуйни не хочет.

…или, может быть, если речь о его задроте, то все-таки хочет.

Совсем немного.

Так что притворяется перед самим собой, что именно оно это и есть.

После этого Кацуки осознает, что ему нельзя продолжать со всем этим тянуть, потому что Деку-то – явно альфа нарасхват, чтоб его. Вот так зазевается, продолжит медлит, и найдется какая-нибудь Круглолицая, которая его заинтересует и сумеет привлечь внимание по-настоящему.

А значит, нужно действовать.

Что-то уже наконец-то сделать в направлении завоевания одного раздражающего, непонятливого задротского альфы, который сам – ни шага в нужном направлении, только вот поди пойми, потому ли, что не хочет, или потому, что просто тупит.

Но Кацуки осознает, что просто припереть Деку к стенке и заявить что-то вроде…

…я, походе, на тебя запал.

Го ебаться?

Так себе вариант. Очевидно, что задрот с его-то мягкой, теплой, добродушной натурой, наверняка неисправимый, соплежуйный романтик, и как раз хочет всяких там вот этих свиданий, киношек, держаний за ручки и прочей хуеты. Все то, что Кацуки не выносит…

Но против чего ничего не имеет, если это Деку.

Факт, который отчетливо осознает.

Так что, лишь бы увеличить свои шансы на успех, ему нужно намутить какой-нибудь охуеть какой романтично-слащавой херни, в которой вот вообще не разбирается.

Но у него есть на примете один слащавый уебок, который как раз в этом шарит.

Он настолько отбитый, что наверняка назвал бы всякие там свидания и прочие схожие соплежуйства невероятно мужественными, тьфу ты.

Но да, как раз отменно подойдет.

Так что Кацуки устраивает им совместную смену в магазине под предлогом того, чтобы разгрести всякие завалы по делам – что, кстати, действительно давно нужно было сделать.

А потом, как бы между прочим, небрежно, вбрасывает вопрос о том, как именно Дерьмоволосый признался и подкатил к своей Енотоглазой, с которой они иногда сцеплены и переплетены в объятиях так, что иногда попробуй пойми, где один начинается, а второй заканчивается.

Фу, омерзительно.

Иногда на них особенно сложно смотреть без желания чем-нибудь в их направлении швырнуть. Стулом, например.

Но еще омерзительнее то, что Дерьмоволосый слишком уж хорошо его знает, поэтому очень легко, всего лишь по нескольким фразам сходу смекает, что тут вообще к чему, воодушевляется и жизнерадостно спрашивает в ответ:

– О, Бакубро! Неужели, ты наконец-то решился сделать шаг по направлению к своему Деку? Это так мужественно!

Ну конечно.

Заявлений в таком духе от него и следовало ожидать.

Конечно же, первая инстинктивная реакция Кацуки – это начать все отрицать. Яростно. Злобно. Решительно. Он даже рот уже открывает… Но Дерьмоволосыый пресекает любые попытки на подлете, когда следом довольно провозглашает:

– Учти, лгать – это совсем не мужественно, Бакубро. Начнет мне сейчас затирать, что дело не в нем, и я откажусь тебе помогать.

Вот блядь.

Серьезно, Дерьмоволоый слишком хорошо его знает. Еще и понимает, чем именно нужно ему угрожать, уебок.

– …ладно, допустим, дело все-таки в Деку, – все-таки ворчливо признает Кацуки, поколебавшись и едва удерживаясь от того, чтобы вмазать по роже своему расплывшемуся в ликующей ухмылке гребаному лучшему другу, который вот-вот отправится на испытательный срок, если так продолжит. – Так ты мне поможешь или будешь дальше щериться?

– Что за вопросы, Бакубро! Конечно, помогу! Мы с тобой обязательно придумаем надежный план того, как завоевать твоего мужчину.

Звучит…

Опасно. Очень.

Блядь.

Не пора ли Кацуки прямо сейчас пожалеть, что решил подключить к делу Дерьмоволосого?

Тем не менее, следующий где-то час они проводят за тем, что перемежают дела с обсуждением того, как ему завоевать своего мужчину.

Тьфу ты.

Не хватало еще у Дерьмоволосого дерьмовые формулировки подхватить!

Хотя Кацуки снова и снова отметает его слишком уж слащавые идеи, тот ни на секунду не теряет своего энтузиазма, продолжая неутомимо ими сыпать. В какой-то момент даже становится почти жаль Енотоглазую – это ж ей наверняка пришлось пройти как минимум через большинство из них. Но с другой стороны… Она добровольно на это подписалась и ее явно все устраивает, поэтому никакой гребаной жалости.

Так все и идет до тех пор, пока до ушей не доносится звук собственного сработавшего телефона, оставленного в подсобке, а заворчавшему Кацуки приходится отправиться за ним.

Пока он сосредоточенно пролистывает уведомления и проверяет, кому там так дохрена срочно понадобился, до ушей доносится звон колокольчика, но он не обращает на это особого внимания. Дерьмоволосый более чем способен справиться с этим самостоятельно.

Из них двоих он, жизнерадостный и оптимистичный, куда лучше в общении с клиентами, тогда как Кацуки больше заморачивается с документацией и прочей скучной хуйней.

В целом, из них неплохая команда, уравновешивающая друг друга.

А еще дерьмоволосый попросту единственный человек, с которым Кацуки в состоянии работать бок о бок, не прикончив его при этом, так что…

Идея открыть этот магазин вместе точно была удачной.

Пока что ни разу не пришлось об этом пожалеть.

Их союз бизнес-партнеров был создан на небесах или еще какая хуйня в духе того, что мог бы ляпнуть Дерьмоволосый, ага.

Но затем внимание привлекает его радостный, воодушевленный голос:

– О! Так ты и есть тот самый Деку!

Кацуки замирает.

Ощущает, как внутренности скручивается ужасом.

Пару секунд пребывает в ступоре, невидяще пялясь в экран, а затем наконец матерится себе под нос, отбрасывает телефон на стол и несется обратно в зал.

Вот блядь!

Да, там действительно оказывается Деку, который смотрит на сияющего Дерьмоволосого и озадаченно переспрашивает.

– Тот самый Деку?

Но затем он замечает Кацуки, смотрит на него, их взгляды пересекаются, и можно в режиме реального времени пронаблюдать, как в глазах задрота загорается осознание, а губы его расплываются в улыбке, и он довольно провозглашает:

– О, Каччан! Так ты рассказывал обо мне своим друзьям? Как мило с твоей стороны!

– Просто упоминал, что ты существуешь, – бурчит Кацуки под нос, пытаясь придать себе невозмутимый вид и швыряя в задрота почти его же недавними словами.

Но, в отличие от тактичной Круглолицей, которая только фыркнула в ответ на схожее заявление от Деку, Дерьмоволосый, с которым они на удивление умудрились ляпнуть почти одну фразу, только со сменой имени – оборачивается к Кацуки и широко, жизнерадостно скалится, весело отвечая:

– О! Ну, если все те многочисленные разы, когда ты пел Деку дифирамбы, не в состоянии остановиться, ты считаешь простым упоминанием, что он существует – то да, конечно, так и было!

Вот же…

Какого хрена?!

И этого человека он называет своим лучшим другом?!

Но и на этот тот не останавливается, переводя взгляд на Деку и продолжая:

– А ты только что назвал Бакубро милым, и не только остался жив, но даже не выслушал тонну угроз разной степени матерности? – округлив глаза со смесью серьезности и веселья, Дерьмоволосый с явно искренним уважением продолжает: – Ты уже мой кумир! Я знаком с Бакубро годами, но еще ни разу не видел, чтобы кто-то провернул такой фокус и не пал особо жестоким образом… Хотя никто до тебя и не пытался. Даже у меня не хватало храбрости на такое, – широко ухмыляется он.

Вот же уебок!

Фыркнувший задрот уже открывает рот, чтобы ответить, но нет, ни за что. Не хватало еще, чтобы эти двое против него спелись, а все явно к тому и идет!

Пора пресечь происходящее на корню.

Прострелив Дерьмоволосого убивающим – но, увы, не убившим – взглядом, Кацуки подходит к стойке и смотрит на веселящего Деку, припечатывая:

– Не слушай ту хуйню, которую несет грязный рот этого уебка. У него же волосы вместо мозгов…

– Наоборот – очень внимательно слушай все, что я рассказываю! – жизнерадостно прерывает его Дерьмоволосый, потому что инстинкт самосохранения у него атрофирован, по всей видимости, также, как и мозг. – У меня есть сто-о-о-о-олько любопытных рассказов о Бакубро. Уверен, тебе понравится. А я буду только рад с тобой поделиться…

– Кажется, самое время искать себе нового гребаного лучшего друга, – цедит Кацуки сквозь стиснутые зубы, но ни капли не тронутый этим дерьмоволосый только фыркает и весело отвечает:

– Будто найдется еще кто-то, готовый подписаться на эту роль, еще и также радостно, как и я, Бакубро.

Ну…

Не поспоришь, да.

Но стоит отдать Дерьмоволосому должное – этот хоть и раздражающий уебок, все же знает, когда нужно остановиться перед тем, как Кацуки все-таки сорвется и начнет бушевать по-настоящему.

Вот как сейчас.

Не просто так они – лучшие друзья.

Так что он вскидывает руки в мирном жесте и под совсем уж убийственным взглядом произносит:

– Ладно, я уловил посыл! Мне пора сваливать, пока ты не прикончил меня одним взглядом. Было очень приятно познакомиться с тобой, Деку, как бы тебя ни звали на самом деле. Очень надеюсь это узнать. Будет здорово с тобой пообщаться, ты явно крутой парень! Исключительно в платоническом смысле, Бакубро, перестать пытаться перепилить мне кости глазами. Ты же знаешь, мое сердце безраздельно отдано Мине. В общем, я пойду в подсобку и оставлю вас тут романтить романтику наедине… Хотя знаете, что? Лучше я вообще уйду на случай, если ваша романтика немного, э-э-э, повысит рейтинг на более горячий. В общем, да, я уже ушел!

На последней фразе Дерьмоволосый, который хватал и сгребал свои разбросанные по пространству вещи по мере того, как продолжал всю эту чушь нести – как раз оказывается у двери и тут же вышмыгивает на улицу, напоследок взмахнув рукой и захлопывая ее за собой.

Наконец какое-то проявление инстинкта самосохранения с его стороны. Кто-то мог бы решить, что это с его стороны было просто удобным предлогом, чтобы поотлынивать от работы…

Но нет.

Кацуки отлично знает, что Дерьмоволосый почти настолько же отбитый трудолюбивый уебок, как и он сам, и это еще одна причина, почему им отлично работается вместе.

Воцаряется тишина. Сверчки сверкочут или что за нахуй они там делают.

Немного ошеломленный Деку наконец произносит:

– Он очень… Э-э-э…

– Как гребаный неспособный усидеть на месте лабрадор, за передвижениями которого хер уследишь.

– Я как раз подыскивает слово гиперактивный, да, – фыркает Деку в ответ на хладнокровное заявление Кацуки. – Но он явно очень хороший парень и очень хороший друг.

– Треплый уебок он, – ворчит Кацуки, но, тем не менее, без реальной злобы в собственных словах.

А Деку явно это улавливает, потому что смотрит с теплом и понимающе фыркает:

– Он явно очень тебе дорог.

Кацуки просто хмыкает и молчит, не в состоянии ни подтвердить это вслух – не умеет такую херню озвучивать, – ни все-таки опровергнуть, потому что это было бы уже откровенной ложью. Поколебавшись секунду-другую, Деку следом осторожнее произносит:

– Так значит… Просто друг? Ничего больше?

Пока Кацуки просто озадаченно смотрит на него, не понимая, о чем вопрос-то, он явно начинает нервничать, проводит неловким жестом по волосам и принимается сбивчиво, в своем задротском стиле частить:

– То есть… Конечно, я услышал, что у него есть какая-то Мина, которой отдано сердце, и она наверняка замечательная девушка, а сомнений в его чувствах нет. Да и вы разговариваете друг с другом исключительно, как очень хорошие друзья. Но, может, у тебя все-таки есть какие-то… Чувства? Безответные. Не чтобы они должны быть, я просто… Предположил… Мало ли… Заткни меня наконец, пока я еще больше ерунды не наболтал, Каччан, – жалобно, почти умоляюще тянет Деку, и Кацуки оторопело думает…

…ну, ты хотя бы осознаешь, что несешь ерунду.

Уже какой-то прогресс, хули.

Только потом, после этой мысли, до него наконец все-таки доходит, в чуть всей услышанной сейчас ерунды. Да неприкрытой хрени, вообще-то! Так что он тут же морщится в отвращении и выплевывает:

– Фу, блядь. Нет. Как тебе это только в голову пришло? Он же мне, как брат. Это омерзительно, Деку.

Напряжение в плечах задрота чуть спадает, улыбка становится шире, и Кацуки немало охреневает из-за того, что он всерьез мог решить, будто у него к Дерьмоволосому… фу! Даже думать об этом – и то отвратительно. Но начать опять этим возмущения шанса не остается, потому что следом Деку спрашивает:

– А кто-нибудь еще есть? Парень? Девушка?

Кацуки вдруг ловит флешбек и до него доходит, что это почти повторяет их недавний диалог, только теперь они поменялись местами. Да вообще в целом вся ситуация выглядит, как зеркальное отражение того, что случилось недавно, во время случайной встречи с Круглолицей, и это немного абсурдно, но жизнь в принципе иногда абсурдна донельзя.

Так что он вновь швыряет в Деку вариацией его же слов, ворча:

– Будто мне есть какое-то дело до кого-то еще, когда тут почти под боком такое, – со значением вскидывает Кацуки бровь, окидывая очень говорящим взглядом одного недогадливого, неисправимого задрота с головы до ног.

Судя по тому, как тот краснеет – посыл он уловил.

Хотя бы в целом.

Несколько секунд Деку явно колеблется прежде, чем ответить, но затем в его глазах вдруг ярко, пламенно загорается решимость, из легких вырывается шумный выдох, плечи распрямляются, и он твердо, уверенно заявляет.

– Я хочу купить букет, Каччан.

Ухмылка Кацуки сползает с губ. Что-то внутри обрушивается.

Какого хрена? Задрот, который не выносит вид увядающих срезанных цветов – и хочет купить букет? Каким образом разговор свернул в эту сторону? Да и для кого? Для этой гребаной Круглолицей? Или еще кто на горизонте появился, пока Кацуки так и продолжал медлить, пытаясь выдумать какой-то гребаный совершенный план того, как признаться Деку?

Да блядь! Все же нормально шло, а! Почему все равно свернуло куда-то не туда?!

Но ему остается только бросить в ответ, помрачнев:

– Ну и чего же ты хочешь, Деку?

Хотя обычно задрот оставлял за Кацуки конкретный выбор того, что купить, но на этот раз полностью руководит процессом сам. Называет цветы, которые хочет видеть в букете, составляет композицию, активно участвует во всем процессе. Все это только увеличивает настороженность.

А Кацуки мрачнеет все сильнее и сильнее.

Мимо его внимания не проходит то, что все цветы, которые выбирает Деку – его любимые. Он не уверен, совпадение ли это. Хотя они неоднократно эту тему обсуждали, но вряд ли задрот прям запомнил все, что услышал, так что, наверное, все-таки совпадение. Может, он просто выбирает то, что из обсуждаемого ему самому понравилось сильнее всего, или выбирает по какому-нибудь там значению цветов или ерунде в таком духе, хотя Кацуки, как ни странно, вообще нихрена в этом не шарит.

По итогу букет выходит…

Красивый.

Даже роскошный, но не в каком-то вычурном, чрезмерном смысле, а в очень приятном глазу и, чего уж там, сердцу в том числе. Стоит признать, что, если бы это самому Кацуки дарили букет – то именно такой. Он, опять же, как ни странно, не особый фанат того, чтобы букеты всучали ему самому.

Но этот принял бы. Прям идеально по его вкусу.

Хотя…

От Деку он, пожалуй, вообще что угодно принял бы.

Но из-за этого тому же сердцу становится только больнее, а сам он сильнее мрачнеет. Когда Деку расплачивается, он все-таки не удерживается и язвительно спрашивает, пытаясь скрыть то, сколько за этим вопросом скрыто боли:

– Ну и, кому ты этот веник потащишь? Круглолицей какой-нибудь?

Деку бросает на него странный взгляд. Вздыхает.

Ворчит:

– Ну и дурак ты, Каччан.

После чего подхватывает букет и, с краснючим лицом, но решительным, упрямо смотрящим на него взглядом – пихает его в руки ошеломленного моргнувшего Кацуки:

– Это тебе, Каччан.

Эм.

Что?..

Нет, даже не так.

Что, блядь?!

Слишком охуевший и все еще не полностью осознающий происходящее и его значение, Кацуки принимает его чисто механически, едва ли это понимая или понимая вообще что-либо, только смотрит оторопело, пока задрот твердо продолжает:

– Ты мне нравишься. Очень. Давно. Наверное, с первой встречи, а дальше это становилось только сильнее и сильнее. Ты восхитительный, Каччан. Сильный, стойкий и умный. Таких, как ты, я никогда не встречал и не встречу. Ни к кому, кроме тебя, никогда такого не чувствовал и уверен, что не почувствую. Мне кажется, я был ужасно очевидным уже из-за того, как не мог постоянно оторвать от тебя взгляд. Так что… Было бы здорово, если бы ты сходил со мной на свидание.

Когда Деку замолкает и в тишине проходит секунда, вторая, третья, та смущенная, но все же решимость, твердость с которой он выдал все это, явно расходится трещинами и улетучивается, он чуть сникает и уже куда менее уверенно продолжает:

– Эм… То есть… Если это не взаимно, и ты не хочешь… ну, меня, то... Я понимаю, Каччан. Все в порядке. Только надеюсь, что мы сможем остаться друзьями. Обещаю, мои чувства никак…

Вот эта хрень наконец заставляет охуевшего Кацуки прийти в себя.

Настолько, чтобы начать действовать.

Или гейсвовать.

Тут уж как посмотреть.

Потому что – нет уж, Деку не дождется, что ему теперь удастся так легко соскочить.

Отложив букет в сторону – но очень осторожно, так, чтобы не повредить случайно ни один бутон или листок, но все же не в состоянии сейчас отыскать лишнюю минуту на то, чтобы поставить в воду, – Кацуки огибает стойку, отправляется к двери.

В спину ему доносится озадаченное и обеспокоенное:

– Каччан?

Но он игнорирует это, переворачивается табличку надписью «Закрыто» к улице, щелкает замком. Возвращается к Деку, хватает за руку и тащит за собой его, явно озадаченного, но, тем не менее, почему-то все равно покорно, без вопросов за ним следующего.

Когда они оказываются в подсобке, Кацуки разворачивается к нему, и задрот нервно посмеивается:

– Если это для того, чтобы врезать мне точно без свидетелей, то я все понима…

Понимает он, чтоб его. Какой же невероятный тупица, таких еще поискать. Это же надо, быть настолько умным, но в ключевые моменты так туго соображать! Кацуки не дает ему договорить, потому что действительно бьет.

Губами в губы.

Именно так, как ему уже месяцами хотелось.

Хотя сердце тревожно сжимается, а то ведь мало ли, может, несмотря на недавнее признание, все равно что-то неправильно понял, и реакция будет совсем не положительной… у тревоги не остается времени разрастись.

Их сносит с места тут же, а Деку только на секунду застывает ошарашенно, но почти сразу яростно, голодно отвечает. Скорость разгоняется от нуля до максимума в считанные мгновения, так, будто они оба изнывали и жаждали все эти месяцы… Потому что, кажется, так и есть. Вспышка облегчения быстро сменяется растекающимся по внутренностям жаром. Поцелуй углубляется, языки сплетаются, в голове мутнеет от все сильнее накатывающего возбуждения и Кацуки вдруг вообще не знает, какого хрена так долго тянул.

Нужно было затащить задрота в подсобку еще в тот, самый первый день.

Он, вообще-то, никогда не был большим фанатом поцелуев, не понимал, в чем здесь гребаный кайф, ну так, максимум немного приятно, ничего особенного, просто нужно перетерпеть, остальным почему-то нравятся все эти слащавые, скучные прелюдии. Но сейчас ему полностью сносит крышу.

Хотя это больше походит не на поцелуй, а на еблю языками.

Деку профессионально трахает ему рот, а хочется, чтобы трахнул кое-что другое, так что Кацуки усилием воли отрывается от него только для того, чтобы прохрипеть это ему в рот:

– Трахни меня, Деку. Здесь. Сейчас. Трахни меня.

– Но я… Я не понимаю, Каччан, – дезориентированно моргает и сбивчиво выдыхает Деку, который несколько раз моргает, явно пытаясь прийти в себя и разогнать охренительный и незнакомый, темный голод, воцарившийся в обычно ясном взгляде. – Ты же… Я же тебе не… Или все-таки?..

Блядь.

Не почему он не может послушаться и просто трахнуть, чтобы разговоры они поразговаривали потом?!

Но, очевидно, все-таки придется придется это сделать сейчас, так что Кацуки раздраженно тцыкает и отвечает:

– Ты же мне еще и как. Я без ума от тебя, Деку. Не знаю даже, как охуеть очевиднее мог бы быть. Знаешь, чем мы тут с Дерьмоволосым занимались, пока ты не пришел, помимо того, что работу работали? Придумывали, как бы мне признаться тебе и пригласить на гребаное свидание так, как ты заслуживаешь, вместо того чтобы просто заявить «го ебаться».

…только вот по итогу Кацуки почти так и заявил.

Вот блядь.

Ладно, неважно сейчас, все равно поздно уже что-то откатывать, да и не хочется, если на то пошло. Так что он продолжает:

– А теперь оказывается, что и я все-таки нравлюсь тебе. Так что…

– Подожди. Ты без ума от меня, Каччан? – пораженно спрашивает Деку, будто это охуеть какое откровение для него, которое даже еще не полностью дошло до мозга, так что Кацуки смягчается, вздыхает.

Уверенней и тверже произносит:

– Без ума. Абсолютно. Хочу от тебя всего, чего ты захочешь в ответ. Хотя прямо сейчас я хочу, чтобы ты меня трахнул. Если ты за…

– Но я… Даже если… Я думал, мы начнем со свиданий…

Ну да.

Очень похоже на этого слащавого задрота

Снова вздохнув, Кацуки принимается объяснять со всем ебаным терпением, на которое способен:

– Деку, ты только что подарил мне цветы, шикарный букет полностью в моем вкусе – это сойдет за слащавые подарки. Недавно мы с тобой сходили в кофейню, где отлично провели время – это сойдет за слащавое свидание. Да и вообще мы месяцами трепались, спорили, агрессивно флиртовали – это сойдет за слащавую прелюдию или еще какую хрень. Так что теперь мы приходим к логичному исходу – ты меня трахнешь. Потому что я охуеть, как хочу этого. Уже месяцами. Я никогда и никого так не хотел, тем более, чтобы при этом трахнули меня. Но… Если ты не хочешь, то я, конечно, понимаю…

Все-таки заставив себя включить какое-то подобие здравого смысла, напоследок добавляет Кацуки, запоздало понимая, что начал чуть не давить и требовать, а, как бы сильно ему ни хотелось секса с Деку, это имеет смысл только в том случае, если хотят они оба.

– Каччан… У тебя же не течка, да? Ты правда этого хочешь? Осознаешь все, что происходит? – хрипло спрашивает Деку, и Кацуки хмыкает.

– Деку, если бы у меня была течка, уверен, ты бы понял. Да, я хочу. Да, я осознаю. Если хочешь и ты…

– Еще бы я не хотел, – сипит Деку в ответ наконец-то, блядь, такие долгожданные слова, и на этот раз сам подается вперед, прижимаясь своими губами к его.

Ох, ну заебись.

А то Кацуки начал беспокоиться, что к ебле они сегодня так и не перейдут. Он бы смирился, конечно, и не стал бы давить дальше.

Но как же хорошо, что смиряться ни с чем не приходится!

Они в считанные секунды распаляются еще сильнее прежнего. Разгоняются так, что странно, как не сносит вместе со всем гребаным миром. Несмотря на то, что Кацуки приходится чуть наклоняться, а Деку тянуться к нему, приподнимаясь на цыпочки – у задрота, похоже, нет с этим никаких проблем.

У него самого их нет тем более.

Все не просто устраивает. Это, блядь, охуенно!

Когда Деку делает шаг вперед, мягко толкая его назад – он позволяет это, отступая до тех пор, пока не упирается в стену, прижимаемый к ней телом задрота. Зарывается пальцами одной руки в его буйные волосы, а второй скользит под футболку. Оглаживает твердые, бугрящиеся мышцы под обжигающе-теплой кожей.

Дыхание учащается.

Мир кренится.

Голова мутнеет, и вся вселенная сужается до одного только Деку. Когда он спускается поцелуями на шею, а рукой – за боясь брюк, в расселину между ягодниц, где уже мокро так, будто у Кацуки и правда течка, он откидывает голову назад, из горла вырывается хриплый звук, похожий на стон, а спина чуть прогибается.

Ох блядь.

Какого… Серьезно? Даже так?

До сих пор Кацуки и не подозревал, что его позвоночник на такое способен, ему казалось, это больше про девчонок… Что, конечно же, хуйня какая-то. У них одинаковая структура гребаного позвоночника. Так с чего бы парням не уметь прогибаться?

Тут уж вопрос в том, чтобы найти того, кто заставил бы от удовольствия выгнуться и застонать, чего, к слову, также раньше не происходило.

А Кацуки, кажется, нашел.

– Каччан… Я хочу… – низко хрипит ему в шею Деку, и Кацуки тут же отвечает.

– Бери. Все, что хочешь, Деку. Только бери, – дает он карт-бланш на… ну, на все, вообще, абсолютно, доверяя задроту так, как никому никогда не доверял.

Когда тот отрывается от шеи, и они смотрят друг на друга, глядя у него незнакомые, чернющие, жаждущие, но и нежные вместе с тем, а Кацуки от его взгляда заводится только еще сильнее и радостно в него проваливается. Но долго это не длится.

Потому что в следующую секунду крепкие руки Деку вдруг хватают его за бедра и осторожно, но уверенно разворачивают лицом к стене, вырывая из него удивленный звук, но он даже не думает сопротивляться и вырываться, вполне всем довольный. Ощущает губы на задней стороне шеи, зубы, кусающие позвонки, ладони стягивающие брюки до колен и сминающие, разводящие ягодницы так, что Кацуки опять прогибается, подставляясь под касания и оттопыривая зад сильнее.

Но потом губы и зубы вдруг исчезают, позади слышится шорох, спустя пару секунд…

Ох блядь.

– Ох, блядь, – дублирует Кацуки единственную связную мысль, которая появляется в голове, и бросает взгляд через плечо, чтобы убедиться в своих ощущениях.

Да.

Деку действительно опустился перед ним на колени, зарылся лицом между ягодниц и теперь проводит языком по мокрой, пульсирующей от желания дырке.

– Ты все-таки сумасшедший, Деку, – посмеивается Кацуки сипло, возбужденно и восторженно, и задрот отрывается от своего занятия для того, чтобы ласково прикусить ягодницу и, вскинув на него голодный взгляд, все-таки спросить:

– Ты же не против?

– Еще бы я был, блядь, против, – хрипит Кацуки и хмыкает: – Ты сам-то не против стоять передо мной на коленях, с языком в моей заднице?

– Я именно там, где сильнее всего хотел бы быть, – в ответ ухмыляется Деку.

После чего вновь зарывается лицом между ягодниц, всем собой выражая то, что действительно нигде больше быть не хотел бы, и теперь действительно толкаясь в него языком.

Ох, блядь.

Ну, иначе и не скажешь!

То, что Деку принимается вытворять своим ртом, к которому вскоре присоединяются и растягивающие дырку вместе с языком пальцы – это что-то невообразимое, полностью срывающее Кацуки с орбит. Хорошо, что ему сейчас не до мыслей о тех, с кем гребаный задрот такому научился, а то мог бы и сорваться с места, чтобы отправится и перебить их всех.

Хотя до этого он считал, что с выдержкой у него все отлично, сейчас очень скоро понимает, что еще чуть-чуть – и кончит только от языка и пальцев, даже не притронувшись к своему колом стоящему члену.

В целом, идея отличная.

Кацуки уверен – с таким накалом, как нынешний, у него быстро встанет опять, так что они смогут продолжить, да вообще останавливаться не придется.

Проблема в другом.

Он чувствует, как под мощным наплывом удовольствия начинают дрожать и слабеют ноги. Так что если сейчас кончить, то с высокой вероятностью просто рухнет – уже еле стоит. Хотя Кацуки почти уверен, что Деку успеет его подхватить, это все-таки слишком жалко, так что он заводит руку назад, вплетаясь пальцами в волосы задрота, и оттягивает его от своего зада, хрипя сбивчиво:

– Твой член. Во мне. Прямо сейчас, Деку.

К счастью, тот не спорит. Поднимается с колен, ласково кусает за плечо и также сбивчиво рвано, коротко хрипит в ответ:

– Презерватив?

Часть Кацуки хочет отмахнуться. Презерватив? Какой презерватив? Нахрен вообще нужен презерватив? Что это вообще за хрень такая? К счастью, какая отдаленная его часть все еще способна здраво соображать и настойчиво напоминает – это все-таки что-то важное, хотя он сейчас и в душе не имеет, почему.

Так что сипит в ответ:

– Где-то в столе должны быть…

– Должен ли я оскорбляться и ревновать при мысли, с кем-то еще ты здесь трахался? – ворчит Деку.

Но отходит от него, принимаясь шариться по шкафчикам, и в отсутствие его поддерживающих за бедра рук устоять на ватных ногах становится куда сложнее, но пытающийся сконцентрироваться на вроде простой задаче не рухнуть, блядь, Кацуки все-таки смеется, отвечая:

– Не должен. Ни с кем. Я их как-то туда закинул, потому что они раздражающе мешались в кармане, ну и… Кто же знал, что пригодятся?

Деку фыркает, слышится грохот, он чуть виновато бурчит:

– Черт, прости. Я потом все уберу…

Кацуки, который так и продолжает стоять, бессильно и жаждуще опираясь на стену, прикрыв глаза и глубоко дыша в попытке и не грохнуться, и сдержать желание запрыгнуть на член Деку безо всякого презерватива, понимает, что тот, видимо, настолько же нетерпелив, как он сам, так что опрокинул какой-то из шкафчиков, и только отмахивается:

– Да вообще поебать. Можешь вообще все тут разрушить, Деку. Только давай побыстрее уже, а…

– Ты изменишь свое мнение, когда в голове проясниться, – посмеивается Деку.

Может, он и прав.

Кацуки – не фанат беспорядка, и потом его вполне может начать раздражать бардак, который они устроят. Или не начнет. Потому что любой бардак стоит того, чтобы трахнуться уже наконец с этим гребаным задротом.

Особенно ему плевать на все сейчас, когда находится в шаге от цели.

– Да блядь. Сколько можно-то? Ты там какой-то ебаный клад ище… – начинает раздраженно Кацуки, все-таки отрываясь от стены, чтобы бросить на Деку возмущенный взгляд, но даже договорить не успевает.

Уже знакомые руки опять обхватывают его за бедра, опять разворачивают, в несколько слитных движений стаскивают и откидывают куда-то в сторону джинсы. А потом подхватывают уже под бедра, так, что растерянный скоростью событий Кацуки скорее инстинктивно, чем осознанно оплетает руками плечи, а ногами поясницу. Уже в следующую секунду он, немного дезориентированный всей этой смелой локаций, оказывается сидящим на столе и заглядывает в полыхающие жаждой глаза Деку.

О.

Ух ты.

Еще никто и никогда не смел вот так таскать Кацуки на руках – решительно, твердо, легко, как пушинку, будто он и не бугай чуть не под два метра ростом. Но при этом и очень бережно, как что-то невероятно ценное.

Это было…

– …горячо. Это было охренеть, как горячо, – оторопело выдыхает Кацуки и Деку мягко, тепло посмеивается, ласково кусая за ключицы.

Голова сама собой откидывается сильнее, открывая доступ получше.

Плотнее переплетаясь вокруг него руками-ногами, немного пришедший в себя, вернувшийся в реальность Кацуки с легким раздражением, но больше отчаянной жаждой спрашивает:

– Ну а теперь ты меня наконец-то трахнешь?

– Все, что пожелаешь, Каччан, – с мягкой улыбкой и жаром в глазах обещает Деку.

Чтобы тут же обещание выполнить.

Возбужденный Кацуки и без того уже был открытым и текущим, но Деку пальцами и языком подготовил его так, что, хотя член у него немаленький, он заполняет собой почти без боли, лишь с легким жжением, да и то приятным.

Уже одно только чувство наполненности им оказывается крышесносным, а когда он еще и начинает двигаться, попадает по точке внутри, прошибающей до позвонков…

Блядь.

Бля-я-я-я-ядь.

Они быстро переходят на грубоватый, поспешный, лихорадочный ритм, сопровождающийся шлепками плоти о плоть и скрипом стола, грозящего вот-вот рассыпаться, но как-то, явно едва-едва, все-таки выдерживающего напор. Жестокость мешается с нежностью, уязвимость с жаждой, они переплетаются телами, языками, молекулами, и Кацуки швыряет высоко в удовольствие так, как это не могло бы быть ни с кем больше.

Это определенно то, чего стоило ждать гребаными годами.

Деку – определенно тот, кого стоило ждать годами.

Удовольствием кроет, укусы оседают на ключах, шее, плечах, пальцы скользят по коже, ногти царапают лопатки, мир забывается, сужается только до них двоих. Только до одного очень конкретного задрота, кроме которого больше ничего значения не имеет.

Когда Кацуки швыряет за грань и он выгибается дугой в руках Деку с хриплым…

– Изуку.

На губах, он впервые узнает, что это такое – когда от удовольствия вспыхивают звезды под веками. Раньше думал, это просто преувеличение для всяких сопливых книжек, чтобы охуеннее звучало, а оказывается, что так и правда бывает.

Очень скоро за ним следует и Деку, такой охренительный в этот момент, даже сквозь пелену собственного удовольствия удается насладиться видом.

Хотя все равно ощущается, как мало.

Хочется наслаждаться еще, еще и еще, снова, снова и снова.

Пару секунд они просто рвано дышат друг другу в губы, пытаясь прийти в себя, но когда он начинает из Кацуки выходить, тот инстинктивно переплетает лодыжки крепче, неожиданно для себя прося сипло:

– Мы можем так побыть еще немного?

Потому что вдруг осознает – ему не хочется так скоро терять это ощущение наполненности, соединения их двоих. До чего же сопливо.

Но уж как есть.

– Конечно, – тут же мягко соглашается Деку, вновь заполняя собой, обнимая покрепче и принимаясь успокаивающе водить рукой по пояснице.

Но по мере того, как в головах у них проясняется, а удовольствие начинает постепенно размываться, в его просветлевших глазах вдруг появляется гребаная неуверенность, но прежде, чем Кацуки успел бы забеспокоиться и поинтересоваться, а это еще какого хрена, он сам тихо, уязвимо спрашивает:

– Это же была не одноразовая акция?

– Ты серьезно задаешь мне этот вопрос, когда твой член все еще во мне, потому что я настолько от тебя без ума, что не хочу так легко отпускать? – скептично и чуть едко спрашивает Кацуки, но видя, что Деку правда важен ответ, уже тверже продолжает: – Я был серьезен. Я хочу от тебя всего, чего ты захочет от меня в ответ. Ты вляпался, Деку. Теперь я тебя ни за что не отпущу до тех пор, пока ты сам не оттолкнешь меня всерьез.

К счастью, этого хватает, чтобы неуверенность Деку сменилась ярким, счастливым светом в глазах и лучезарной улыбкой, с которой он отвечает:

– Тогда ты застрял со мной навсегда, Каччан.

– По-моему, звучит отлично, Деку, – дергает уголками губ и со все еще непривычной для себя мягкостью – к которой явно придется привыкать – отвечает Кацуки, и Деку хрипло вторит ему:

– Согласен.

Они смотрят друг на друга – и пропадают.

По крайней мере, Кацуки продает точно в единственном по-настоящему стоящем альфе, которого не только встретил, но этот задрот еще и по каким-то невероятным причинам, каким-то невероятным образом захотел его в ответ.

Мир начинает крениться, переворачиваться, но оставляя ощущение, что так и должно быть.

Разве это не охренительно, а?