Chapter Text
Люди уже не те, но вещи — всё те же.
Ветер едва колышет листву бамбука, росшего за особняком небольшой рощицей. В саду стояла умиротворённая тишина: едва слышен шелест листвы; где-то в ветвях рощи скрылась пара щебечущих птиц, и журчал садовый ручей.
Ну что за благодать.
Подумал Цю Цзяньло, отпивая чай с лёгкой улыбкой. В беседке лежала приятная тень, а на каменном столе стоял небольшой чайничек и тарелка с угощениями.
Из-за подобной размеренности он вполне мог убедить себя в том, что просто оказался в традиционном ресторанчике где-нибудь за городом, а не в совершенно другом мире. Это утешало, но одежда была непривычно тяжёлой, давя на плечи и заземляя, оставляя его без возможности самообмана. Со вздохом он поднял глаза к безоблачному небу, тяжело рассуждая.
Неделя здесь тянулась медленно. Ошеломление, что он испытал после первого пробуждения, не отпускало до сих пор, вынуждая слепо придерживаться кое-как собранного из сплетен образа. За это время он напряжённо прислушивался к чужим голосам. Так он понял, что стал наследником знатной семьи, хотя ещё недавно был обычным студентом, которому предстояла защита индивидуального проекта. Не говоря уже о том, что сами обстоятельства его появления здесь были необъяснимыми, он ещё и оказался в теле какого-то безумного нарушителя спокойствия. Сначала было утешение: он был в теле богатого молодого господина, чьи деньги пересчитать даже за месяц будет затруднительно. Разве не каждый мечтал о жизни богатея? Владелец этого тела, Цю Цзяньло, вёл праздную жизнь, носил исключительно дорогие одежды, сшитые лучшими портными города, и ел только деликатесы, привезённые из-за моря. Его расточительность не знала границ, что создавало слугам поместья Цю большие и маленькие проблемы. Собственно, характер у этого человека тоже нельзя было назвать приятным: часто Цю Цзяньло в гневе разбрасывался вещами, а когда ему надоедало, то снимал с пояса чёрную плеть, подвергая каждого неугодного жестоким побоям.
Услышав об этом впервые, когда слуги спешно кланялись и скрывались с глаз, он был в ужасе. Совсем недавно изначальный владелец этого тела купил несколько рабов, запер где-то под особняком и оставил их на неделю без еды, а после избил случайного слугу за такую же случайную оплошность. К чёрту расточительные траты, как этот подросток мог быть таким совершенно безудержным садистом? Куда смотрели его родители? А полиция? Где он вообще оказался?
Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание от всё более ужасающих слухов о жизни Цю Цзяньло. Он вырос в мире, где за подобное вызывали полицию, писали заявления и громко спорили о правах человека, но здесь, кажется, никакой полиции не существовало. Оказалось, что это был мир хаоса с законами джунглей.
Пребывая тогда в оцепенении, он спешно стал лепить образ бывшего Цю Цзяньло. Из испуганных взглядов и осторожных перешёптываний вывод напрашивался сам — он жестокий, высокомерный человек, не знающий меры… это приносило больше головной боли, чем могло показаться. Заперевшись в покоях на четвёртый день своего пребывания в этом мире, он тщательно обдумывал собранную информацию.
Цю Цзяньло был симпатичным подростком, который совсем скоро станет взрослым юношей и унаследует клан Цю. Его руки были в мозолях, но оставались аккуратными и ухоженными, а тонкие черты лица, если не хмуриться, были почти нежными. Миндалевидные глаза придавали внешности некоторую мягкость, поэтому ношение кричащих фиолетовых одежд стало объяснимым — это нужно было для поддержания образа властного господина. Повезло же; власть и внешность многое прощают — особенно тем, кто не привык задумываться о последствиях.
Но хуже всего в этом мире было существование заклинателей. Обычные люди даже не мечтают о встрече с ними, но слухов о великих свершениях сект или отдельных бессмертных было просто невообразимое количество. Тогда он и понял, что ему угрожает куда большая опасность, отчего почти захотелось расплакаться. Если бы он сразу раскрыл, что молодой господин Цю больше не был тем самым Цю Цзяньло, то его, вероятно, посчитали бы одержимым, а после подвергли бы пыткам… кто не знал, как заклинатели относятся к демонам? Это было плохо, а если точнее — очень, очень плохо. Была даже вероятность того, что если изгнание не сработает, то его просто убьют, а после передадут клану Цю тихие соболезнования.
Что ж, всё лучше, чем ничего. Едва научившись завязывать пояс дорогих шёлковых одежд, он приказал освободить рабов под особняком, а затем, следуя образу Цю Цзяньло, показно пнул нефритовую вазу. Та покачнулась и упала на пол с грохотом, но не разбилась, и, хмыкнув, он развернулся и удалился в покои широкими, решительными шагами.
Он играл эту роль уже пару дней, пиная и роняя вещи, а затем высокомерно поднимал подбородок и уходил. Иногда он прогонял слуг, но не знал, как именно разговаривал Цю Цзяньло, поэтому говорил мало и резко, придавая голосу строгости. Слуги всё ещё склоняли головы и спешно удалялись, а значит, его импровизация оказалась действенной, но это, честно говоря, утомляло. Он не мог всю жизнь провести в чьей-то личине, подражая образу того господина, что поспешно выдумал за пару дней на основе мнения окружающих.
Недавно он зашёл в рабочий кабинет Цю Цзяньло, но при беглом осмотре ничего путного не нашёл. Ни записанных мыслей, ни каких-либо заметок, только беспорядочно разбросанные свитки на пыльных полках, и чарки для алкоголя. Ничего хорошего, в общем-то.
Но бамбуковая роща за особняком была красивой. Повадившись проводить в ней хотя бы пару минут в день, он стал приводить хаотичные мысли в порядок. Сделав очередной глоток, он задался вопросом, вернётся ли обратно в свой мир — там остались родители и старший брат, который всегда звонил узнать, как у него дела; индивидуальный проект и обещание сходить в караоке с друзьями на выходных. У него ещё столько планов на будущее, как он мог оставаться здесь? Как его вообще сюда занесло? Из прочитанных романов он знал: если человек попадает в другой мир, значит в прежнем его можно считать мёртвым. Но он всегда отличался здоровьем и никогда не нарушал никаких правил дорожного движения. Всё это навевало лёгкую тоску, и смириться с новым именем было сложно.
Цю Цзяньло. Имя казалось колючим, неприветливым, но сейчас оно было с ним прочно связано. Значит, сейчас он — Цю Цзяньло… а может сбежать? Собрать вещи, оставить прощальную записку и отправиться в путешествие? С очередным вздохом остаётся только отбросить столь самоубийственную мысль. Если в мире были заклинатели и демоны, то ему и думать не надо, чтобы понимать всю опасность путешествия в одиночку. Будь он сам заклинателем, то это было хотя бы осуществимо, но кем был Цю Цзяньло? Точно не заклинателем. Он был в ловушке, в замкнутом кругу.
— Молодой господин… — голос слуги заставляет его дёрнуться, и чашка стучит о каменный стол. Слуга вздрагивает и тут же опускается на колени. — Простите этого ничтожного! Я заслуживаю наказания, простите!
Цю Цзяньло отмахивается, стряхивая с руки пролившийся чай.
— Что у тебя? — он старается не смотреть на мужчину, что трясся от страха, и небрежно отодвинул чашку от края стола.
— М-молодая госпожа вернулась с Девятым, — умолкнув сразу после донесения, мужчина упёрся лбом в каменные плиты.
Цю Цзяньло замирает. Молодая госпожа? Не та ли это молодая госпожа, что была избалована и цеплялась за своего брата? А Девятый… ох, чёрт возьми, он не помнил подробностей слухов, но, кажется, это был один из недавно купленных рабов, который полюбился младшей сестре Цю Цзяньло.
— И? — он попытался сохранить образ и был благодарен за то, что слуга сейчас стоит на коленях и не видит его лица. Он не уверен, какое выражение у него сейчас было.
— Она… она просит вас принять её, молодой господин, — слуга дрожал так, будто в любой момент ожидал удара.
Цю Цзяньло сжал пальцы. Он сейчас был в теле старшего брата избалованной госпожи, она-то уж наверняка была ближе, чем любой слуга, так что вряд ли бы стала его бояться. Сможет ли он её обмануть? Сколько ей сейчас было? Что ему делать?
Остановив подступающую панику, он разжал кулак.
— Пусть подождёт, — сказал он после короткой паузы. — И встань уже.
Слуга, спешно поднявшись, тут же снова поклонился и был готов уйти. Цю Цзяньло посмотрел ему в спину и окликнул:
— Стой.
— Д-да, молодой господин, этот слуга слушает, — слуга уже взмок от холодного пота, но боялся двинуться.
— Что с рабами? — невзначай, словно это его не касалось, спросил Цю Цзяньло, и мужчина спешно ответил:
— По приказу молодого господина, их освободили из подземной темницы и перевели в сарай, — Цю Цзяньло краем глаза увидел, как у того тряслись колени, и просто хмыкнул.
— Отберите из них самых смышлёных и переведите в слуг, а те, что хорошо сложены, пусть идут в стражи, — подумав, он наигранно усмехнулся. — Если все такие бесполезные, то так хотя бы перестанете тратить мою еду почём зря.
Мужчина послушно кивнул, а затем с разрешения Цю Цзяньло наконец сбежал из рощи, словно за ним гнался злобный зверь.
На самом деле Цю Цзяньло был не так далёк от его состояния: его руки тряслись от напряжения, а спина была выпрямлена так сильно, что между лопаток тянуло неприятной болью. Он просто притворялся бумажным тигром; очевидно, что слуги его не уважают, а боятся быть избитыми. Конечно, последнюю неделю никакого насилия в особняке не было, но это и не было редкостью. Кто знает, когда молодой господин снова начнёт неистовствовать.
Ветер всё ещё беззаботно шелестел листвой, и Цю Цзяньло собрался с силами. Он решит всё по пути в особняк.
Говоря о Цю Хайтан, то та была сокровищем, жемчужиной клана Цю. Её любили все, ведь в сравнении с жестоким братом она была милым ребёнком, которая просто немного избалована. Ей прощали высокомерие и нарекали нежным цветком, потому что она заботилась даже о рабах, особенно о Девятом. Девятый, Шэнь Цзю, — мальчишка-раб, который два месяца назад перешёл дорогу Цю Цзяньло.
Думая о рабстве, он всё ещё не мог смириться с таким устройством мира.
Едва он переступил порог гостевой комнаты, как Цю Хайтан в розовых одеждах тут же подскочила. В комнате было несколько слуг, что обслуживали её, и предполагаемый Девятый. Он выглядел младше, чем ожидалось: тонкие запястья, опущенный взгляд, спина чуть ссутулена — будто он старался занимать как можно меньше места. На лице не было ни следов раболепия, ни страха — только усталость и странная, яростная дерзость.
— Брат! — голос Цю Хайтан ещё детский, нежный, и он тут же вернул внимание к ней. — Ты такой долгий!
— Прости, брат просто был занят, — он невольно смягчился. Не только для образа любящего брата, ему просто стало легче. С детьми всегда было легче, и Цю Хайтан на вид было около девяти, может, старше, но с ней будто не нужно было крепко держать образ высокомерного господина. Наконец ему не нужно разбрасывать вещи…
Он невольно переводит взгляд на Девятого и встречается с ним глазами. В этих глазах не было ни капли покорности, только едва скрываемое презрение и что-то явно недоброжелательное. По спине невольно прошлись мурашки, а затем Девятый опустил взгляд, якобы послушно приветствуя хозяина.
— А-Цзю, поздоровайся с моим братом, — капризно приказала девочка, и мальчик, недовольно, бормочет приветствие. Цю Цзяньло кажется, словно каждое слово готово вонзиться ему в кожу.
Ох, чёрт возьми. Малыш, если не хочешь здороваться, то не здоровайся. С таким приветствием появлялось ощущение скорой смерти, словно ночью Цю Цзяньло умрёт от удушья.
— Как прошло путешествие? Тётушка хорошо тебя приняла с А-Цзю? — имя непривычно легло на язык, тоже колючее, как и Цзяньло.
— Да! А-Цзю красивый, послушный, и делает всё, что ему скажут, — с восторгом говорит Хайтан, и он вынужден улыбнуться. Кажется, не он один умрёт этой ночью от удушья. — Брат, я думаю, что с тобой ему будет лучше. Матушка говорила, что мальчикам лучше играть с мальчиками.
Ах, прелестный ребёнок, оглянись. А-Цзю не особо рад подобной перспективе.
— Хм, — отвечает он и осторожно гладит девочку по голове. Он даже не смотрит в сторону раба, он просто кожей чувствует его взгляд. — Хорошо. Иди отдыхать.
Цю Хайтан надулась, но всё же послушно ушла в окружении слуг в свой дворик, оставив его и А-Цзю наедине. Чужая жажда его крови стала ощущаться на коже ещё сильнее, поэтому он снова высокомерно хмыкнул.
— Иди помойся, — сказал он, и А-Цзю подчинился, ступая осторожно, словно загнанный зверь, не поворачиваясь к нему полностью спиной.
Прежде, чем думать о возвращении в свой мир, ему нужно задуматься о выживании здесь. Кажется, помимо заклинателей есть ещё одна угроза пострашнее изгнания души, ха-ха.
Ха.
В такой обстановке просто невозможно жить спокойно. После недолгих размышлений он думает, что нужно снова заглянуть в кабинет, может, при повторном осмотре он всё же найдёт что-то полезное. С такими мыслями он вышел из гостевой комнаты, лавируя по коридорам. В первые дни он долго привыкал к планировке особняка, и даже сейчас не был уверен в правильности направления. Как наследник, Цю Цзяньло должен был проходить обучение, верно? Значит, хоть какие-то записи у него всё же есть. Не могли же родители поставить во главе клана столь неуправляемого сына, правда же?..
Дверь скрипнула, когда он вошёл в небрежно обставленный кабинет, полный беспорядка. Он даже не стал звать слуг, чтобы те прибрались, оставив всё, как есть. Сейчас он был Цю Цзяньло, а значит, ему предстоит огромная работа в попытках систематизировать хотя бы то, что лежало на столе. Хотелось бы ещё поискать что-нибудь о его случае с перемещением, но он опасался быть превратно понятым. За всё время здесь он ни разу не ощущал чего-то неправильного, словно тело всегда принадлежало ему, и никаких голосов и прочего во сне он не слышал. Все популярные тропы с захватом тел из романов оказались бесполезными, поэтому оставалось только полагаться на этот мир.
Цю Цзяньло принялся разбирать разбросанные бумаги, задумавшись, где были родители Цю. Уехали ли они к родственникам, как Цю Хайтан? Или они из тех, кто всегда в разъездах? Слуги тоже не шептались о главе клана и его жене, что было… ну, слишком типичным тропом в романах.
Исписанные отчётами листы были подготовлены для надёжного наследника, но было видно, что к ним не прикасались с момента получения. Он снова вздохнул, и замер, резко выпрямив спину.
Дверь скрипнула.
За ней, застыв у порога, стоял Шэнь Цзю. Сейчас он был чист от дорожной пыли, но был бледен и тощ. Его глаза, в которых таился опасный блеск, осмотрели кабинет, прежде чем он наконец вошёл и оставил за собой чуть приоткрытую дверь.
— Зачем ты сюда пришёл? — тут же спросил Цю Цзяньло, и Шэнь Цзю словно привычно опустился на колени рядом со столом, зацепившись взглядом за камень для растирания туши.
— Я пришёл по приказу молодого господина, — словно само собой разумеющееся безразлично сказал Шэнь Цзю, аккуратно протянув руку к камню. Чернильница была пересохшей, о ней явно не заботились должным образом, но только увидев чернильницу Цю Цзяньло понял одну вещь — он не умеет пользоваться кистью. Он боялся этим выдать себя, даже взгляд Шэнь Цзю казался угрозой: камень для туши мог вот-вот полететь ему в голову.
Ах, малыш, не хочешь быть здесь — просто уйди.
Скрывая напряжение, он только кивает, краем глаза замечая, как естественно Шэнь Цзю начинает подготавливать чернильницу, уверенно перемалывая тушь. Удивившись, Цю Цзяньло продолжает вчитываться в отчёты и пытается их сортировать. Было бы идеально, если бы он имел возможность вести записи, но кисть казалась ему почти страшным зверем, и если он безрассудно протянет к ней руку, то лишится пальцев.
Ему вдруг показалось, что он оказался в каком-то второсортном ужастике. С Шэнь Цзю в кабинете он ощущал сильное, необъяснимое давление, и этот враждебный взгляд, когда они остались наедине, честно и искренне его пугал. Он в полной мере почувствовал, каково это, когда впереди волки, а позади — тигры. Если взять кисть, то велик риск раскрытия, а если слишком небрежно подобрать слова к ребёнку-рабу, то тот, возможно, и правда на него нападёт. В душе он уже умывался своими слезами.
Решив, что выхода нет, он просто взялся за что-то другое — за беспорядочные бумаги на столе. Нет смысла отвлекаться от одного дела, пытаясь ухватиться за всё подряд. Когда он достиг согласия с самим собой, он вновь погрузился в бумаги, не глядя на Шэнь Цзю и кисти.
Большинство бумаг составляли отчёты о местности, жалобы местных жителей и какие-то мелкие неурядицы. Скорее всего, с более серьёзными делами разбирался глава клана, поэтому Цю Цзяньло почувствовал некоторое успокоение. Если прежний владелец этого тела и был наследником, то всё ещё пребывал на испытательном сроке. С облегчением он перебирал один отчёт за другим, пока не наткнулся на что-то совсем нечитаемое: штрихи сливались, а кое-где и вовсе не считывались, превращаясь в кляксу.
— Это писал ребёнок? — озадаченно спросил он вслух, но резко замолк, повернув голову в сторону. Шэнь Цзю, молча приводивший в порядок рабочее место, внимательно смотрел на него, даже не пытаясь этого скрыть. От его взгляда по спине прошёлся холодок, словно в комнату задул сквозняк, и он едва удержался от вздрагивания.
Не зная, как выйти из ситуации, Цю Цзяньло так и застыл, глядя на Шэнь Цзю. В конце концов, опасаясь разоблачения, Цю Цзяньло отшвырнул лист, и, нахмурившись, схватил другой. Чёрт возьми, ему казалось, что он был заперт с диким голодным волком! Взгляд невольно скользнул к двери. Та была приоткрыта, и он подумал, что сквозняк ему всё же не показался. Незаметно всё же передёрнув плечами, он продолжил сортировать отчёты и письма по категориям, оставляя лист с кляксой на потом. Работы было много, но ему нужно было хотя бы создать видимость занятости, чтобы его недельное безделье не показалось слишком странным. Не мог же он выйти на улицы города и крушить всё вокруг? Может, это было обыденностью для Цю Цзяньло, но сейчас ему опасно встречать старых знакомых. Он и так живёт в состоянии повышенной осторожности, то и дело изображая высокомерного молодого господина, но, увольте, он ведь даже не был студентом актёрского направления! Сейчас, если заняться работой и изредка устраивать небольшой беспорядок, то можно было бы посчитать это за прихоть, а после — за рост. Возможно существовали варианты получше, но прямо сейчас он слишком многого опасался, поэтому оптимальное решение проблемы было принято спустя несколько дней всевозможных размышлений.
Когда на столе выстроилось несколько упорядоченных стопок, Цю Цзяньло заметил, как Шэнь Цзю зажёг свечи в кабинете. Он время от времени обращал на него внимание, но тот лишь растирал чернила и иногда подавал ему упавшие листы. Сейчас уже стемнело, а Шэнь Цзю, кажется, всё время был с ним в кабинете… они даже не прерывались на обед. Он даже отослал слугу, который спрашивал по поводу еды, и теперь оставалось только время для ужина.
Он что, только что непреднамеренно морил ребёнка голодом? Чёрт.
Заметив, наконец, усталость, Цю Цзяньло сделал вид, что раздражён, и посмотрел на Шэнь Цзю.
— Чего ты здесь расселся? Уходи, — голос чуть хрипел от длительного молчания, и он неловко замолчал, но всё равно продолжал смотреть на мальчика, подгоняя его уйти. Он надеялся, что тот поест и ляжет спать, как и все прочие люди в особняке.
Взгляд тёмных глаз всё ещё был острым, и находиться под ним было неприятно. Однако он задержался ненадолго — всего на несколько мучительных мгновений, — а затем Шэнь Цзю поднялся и молча ушёл.
Оставшись в одиночестве, он наконец почувствовал, как тяжесть упала с плеч. Не привыкнув к постоянному присутствию кого-либо рядом, в этом мире он чувствовал себя обезьянкой в зоопарке. Зато к ночи он оставался наедине с самим собой, что не могло не радовать. Облегчённо вздохнув, он вернул внимание к тому листу с неясным почерком. У него было предчувствие, что этот почерк совпадал ещё с несколькими листами, и почти с неудержимой радостью пришёл к выводу, что он принадлежал прежнему Цю Цзяньло.
Поставив себе цель, он перекусил закусками, что стояли на столе, и осторожно протянул руку к незнакомой кисти. Раньше он никогда не интересовался каллиграфией, поэтому не понимал ажиотажа соотечественников вокруг написанных от руки поздравлений. Сейчас он сожалел, что не посмотрел хотя бы видео с процессом как каллиграфы выводили штрихи кистями. Может, это работало так же, как с красками?
Достав чистые листы, он был благодарен Шэнь Цзю за подготовленные чернила.
Твои старания не пройдут зря, малыш.
В тишине ночи догорала тусклая свеча. Её свет дрожал на бумаге, скользил по столу, цепляясь за лицо Цю Цзяньло. Тот сидел, чуть сгорбившись, словно опасался, что кто-то увидит и осудит его старания.
Кисть в руке вела себя упрямо. Чернила то растекались щедрыми кляксами, то ложились неровной, прерывистой линией, и казалось, что они над ним насмехаются. Он терпеливо начинал заново, меняя нажим, невольно задерживая дыхание, но будто ничего не менялось. Множество листов с расплывающимися и дрожащими линиями он складывал в отдельную стопку. Позже он избавится от них, но сейчас был вынужден терпеть боль в запястье от непривычного напряжения.
Листы бумаги копились. Некоторые он всё же отодвигал в сторону — иероглифы на них походили скорее на каракули, чем на достойное письмо молодого господина, но были всяко лучше остальных клякс. Он остановился, разглядывая очередную попытку. Может, у него уже замылился глаз, но стало лучше; не на уровне прежнего Цю Цзяньло, но уже близко.
Каллиграфия не требовала силы — только терпения и скорости, иначе чернила пропитают бумагу и образуется пятно. Это оказалось неожиданно трудно. Ему хотелось спать, а ещё больше — выбросить кисть и потянуться за шариковой ручкой. К сожалению, в этом мире были только кисти и чернила; может, где-то и нашёлся бы уголь, но это его ничуть не утешало.
На следующий день он всё так же засел в кабинете — в этот раз с перерывами на еду — и пытался систематизировать дела: что-то ставил в приоритет, что-то откладывал на потом. Он был не один — то и дело в кабинет заглядывали слуги, трясясь от каждого его движения, докладывали о рабах, о делах особняка, о прочих мелочах и поспешно уходили. Цю Цзяньло изредка опрокидывал вазы, фыркал и демонстративно покидал кабинет, поддерживая привычный образ.
А Шэнь Цзю… Шэнь Цзю ходил за ним, словно привязанный, и Цю Цзяньло сильно сомневался, что это было из чистых побуждений. Тёмные глаза сияли сталью; он почти физически ощущал, как взгляд мальчишки впивается ему в затылок и между лопаток.
Малыш, если ты не хочешь этого делать — просто не делай.
Ночью он выкраивал себе время для практики каллиграфии. Почерк не улучшился за день, а запястье всё ещё ныло от тупой боли. Пальцы болели от неправильного хвата кисти, но за неимением альтернатив приходилось стискивать зубы и продолжать выводить штрихи.
В последний раз он так старательно улучшал свой почерк в средней школе — когда учитель родного языка позвонил его родителям, а те пожаловались брату, который потом заставлял его переписывать сочинение десять раз.
Такая рутина тянулась будто бесконечно, хотя прошло всего пару дней. Цю Цзяньло почти привык к постоянному сверлению взглядом Шэнь Цзю. Тот оказался хорошим помощником — подготавливал тушь, раскладывал листы, подавал бумаги; настолько хорошим, что однажды, устав от груды документов, Цю Цзяньло подумал: позже можно будет научить его читать.
Даже у генеральных директоров в его мире были государственные секретари, а Шэнь Цзю выглядел как ученик младшей школы, самый подходящий возраст для стремительного развития. Научить его читать, а потом и писать казалось неплохим планом. В будущем он мог бы воспитать из него личного госсекретаря, а потом сбросить на него часть работы… ха-ха.
Придя в себя, он устало вздохнул. Он взрослый человек — как он вообще умудрился подумать о том, чтобы запрячь работой ребёнка? Обучение грамоте он всё же не исключал, просто пока не понимал, когда и как усадить его за стол.
К этому времени его почерк стал приемлемым. Неидеальным, немного неуверенным, но таким же, как у прежнего Цю Цзяньло. Позже он планировал сделать его более читаемым, хотя бы до уровня местного капитана стражи.
К слову о стражах: из семи рабов, включая Шэнь Цзю, трое уже проходили физическую подготовку, и вскоре они могли выйти на службу наравне с людьми клана Цю. Ещё трое — две девушки и один мальчик — стали слугами под твёрдым надзором старого управляющего. Шэнь Цзю же большую часть времени проводил рядом с ним, даже если Цю Цзяньло делал недовольный вид.
Одна из его больших проблем была решена. Пусть поспешно, пусть не идеально, но в особняке будто стало легче дышать. Возможно, это было обычным плацебо — ему было всё равно. Сам факт существования рабства больше не давил на него неподъемной ношей.
Однако взгляд Шэнь Цзю изменился. Он стал глубже — уже не просто колол, а резал, внимательно следя за каждым его движением. Всё время, кроме ночи, Шэнь Цзю наблюдал за ним. Цю Цзяньло больше не пугался так, как вначале, но это всё равно выматывало.
Дни сливались один в другой. Бумаг становилось больше: осмелевшие слуги начали приносить дела, требующие внимания главы клана. Это было неожиданно и неприятно. Его образ почти рушился, когда ему снова и снова подавали отчёты на кривую подпись.
Он сталкивал со стола пустые тарелки с остатками сладостей, раздражённо прогонял слуг, но те больше не вздрагивали — лишь кланялись и закрывали за собой дверь.
Когда дверь кабинета открылась в очередной раз, он даже не поднял головы.
— Почему А-Цзю не играет с братом?
Голос Цю Хайтан всё так же был нежным и детским, а на милом личике появилась преувеличенная строгость. Видимо, она заскучала играть одна, ведь раньше брат выводил её играть в город или звал друзей в особняк.
— А-Цзю, не бездельничай! Ты должен играть с братом, почему ты сидишь?
Шэнь Цзю не ответил, но поднялся с места. Цю Цзяньло наконец оторвался от письма, наблюдая за девочкой.
— А-Цзю такой плохой, — продолжала Хайтан, уперев руки в бока. — Всё время ходит за братом, но ничего не делает! Тётушка говорила, что такие неотёсанные рабы должны слушаться хозяев, иначе их наказывают!
— Цю Хайтан, — он нахмурился. — Он сам решит, играть ему или нет. Я сейчас работаю. Подожди, пока я закончу — потом мы поиграем.
— Но, брат, тётушка говорила…
— Хайтан, — перебил он мягче, но твёрдо. — Пожалуйста, не паясничай.
Девочка, с наполнившимися слезами глазами, развернулась и убежала, напоследок назвав его плохим братом.
Он выдохнул. Сердце неприятно трепыхалось, будто после долгого бега. Цю Цзяньло мельком взглянул на Шэнь Цзю: тот не хмурился, но выглядел странно, будто был несчастным. Затем он сел обратно и снова принялся раскладывать листы, как ни в чём ни бывало.
Цю Цзяньло не стал его утешать. Цю Хайтан была права: раб обязан слушаться хозяина. В этом мире это было нормой. Но чем он сам занимался всё это время? Уж точно не дисциплиной. Здесь он, как хозяин, провалился, и поэтому рабы находят в себе смелость своевольничать. Не то чтобы он был против, но для окружающих он, видимо, стал слишком мягким. Даже устраиваемые им беспорядки больше не оставляли впечатления. Был ли он заведомо обречён?
Ха. Этот сумасшедший мир скоро сведёт его с ума.